39. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                                      ЧАСТЬ VIII (продолж. VI) 

                                     «Гибель Эллады.»  1943г. 

9 мая. Сегодня «Дон Кихот» с Тамарой <Свентицкой>. Иду, иду опять любоваться этой прелестной девушкой, которую я очень полюбила. Послала ей весенний букет. Иногда она чаровала своими arabesque’ами и стремительными пируэтами. Видела Марите, Володеньку, Маршала… После балета позвала Свентицкая к себе посидеть. Пришла и Вероника. Пили кофе и скучно болтали. Вероника житейски многословна. Тамара мила.

 

13 мая. Сад в цвету – цветет все – яблони, груши, сливы, вишни, сирень вот-вот зацветет… Повесили свои розовые сердца-сережки… нарциссы белыми звездами благоухают в свежей весенней траве, а кустик незабудок нежно голубеет под кустом сирени…

Трава, яркая, сочная, яблони покрылись бледно-розовым цветением… жужжат пчелы… Милый мой сад!

Collapse )

39. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                                      ЧАСТЬ VIII (продолж. VI) 

                                     «Гибель Эллады.»  1943г. 

9 мая. Сегодня «Дон Кихот» с Тамарой <Свентицкой>. Иду, иду опять любоваться этой прелестной девушкой, которую я очень полюбила. Послала ей весенний букет. Иногда она чаровала своими arabesque’ами и стремительными пируэтами. Видела Марите, Володеньку, Маршала… После балета позвала Свентицкая к себе посидеть. Пришла и Вероника. Пили кофе и скучно болтали. Вероника житейски многословна. Тамара мила.

 

13 мая. Сад в цвету – цветет все – яблони, груши, сливы, вишни, сирень вот-вот зацветет… Повесили свои розовые сердца-сережки… нарциссы белыми звездами благоухают в свежей весенней траве, а кустик незабудок нежно голубеет под кустом сирени…

Трава, яркая, сочная, яблони покрылись бледно-розовым цветением… жужжат пчелы… Милый мой сад!

Collapse )

38. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                                      ЧАСТЬ VIII (продолж. V) 

                                     «Гибель Эллады.»  1943г.

8 января. До 6-го сидела дома, так как болела нога. 

<...> Что- то принесет Новый год!

Карты – те же. Буду ли я работать в театре? Как будет с Викторией-Музой? С конем? Ничего не знаю. Кажется, что разрушилась вторая жизнь!

Золотое перо испепелилось. Неужели Феникс возродится? Мне до боли жаль моей мечтательной жизни! Ведь я больше всего любила мечту! Если она потеряна, все потеряно. Но… «Надежда - великая вещь!» Не будем ее терять.

Для Виктории у меня не нашлось ни одного доброго слова! Не было у меня доброго чувства… Что делать!

Ведь Эллада погибла – а с нею и Муза. Грустно, грустно… Но ведь есть птица Феникс – а она возродится из пепла! Возродится ли?

Но радости не алчет душа… Радости нет.

13 января.  

О Виктории-Музе мало думаю, с тех пор как спало с нее покрывало Изиды, она мало меня интересует. Но все же я без Музы не могу жить второй жизнью. К Музе сильно тянется «грязная лапа», к которой я чувствую брезгливость и презрение – гадина!

Collapse )

37. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                                      ЧАСТЬ VIII (продолж. IV) 

1942 г. «Сломанные крылья». 

6 ноября. Где ты, Виктория?

Ты распростерла свой лазурный плащ по ночному небу. Твой плащ заткан звездами, пронизан лучами месяца, опутан нежными лебедиными облаками…

Но ты, ты, что ты, моя Муза?

Может быть ты таишься в синей фиалке, в густой росистой траве, в березовой родной роще, где висят золотые качели. Мы качались с тобой, взлетая под верхушки деревьев, под самое небо, и, казалось, звезды падали на нас - и было тепло и сыро, сыро… Запах мокрой травы смешивался с весенним, острым запахом берез. Я видела тебя, небо и бесконечный рай сверкающего неба… Где, где ты, Муза?

Или, может быть, ты притаилась в жаркий полдень, под кустами орешников, в лиловом колокольчике, качаешься и звенишь с ним, когда летний ветер налетает с реки и проносится по холмистому берегу, шурша листьями орешника, под которыми свежие ромашки белеют звездами…

А высоко в небе поют жаворонки, трепещут их серебряные трели… Я гуляла с тобой в жаркий полдень на высоком берегу, над рекой, и солнце обливало нас жаркими лучами.

Где, где ты, Муза?

Или ты купаешься в жемчужной пене волн, которые ночами плещут рядами, катятся, и вновь откатываются от берега. Большая червонная луна встает над горизонтом и кажется, ты везде и в волнах, и в небе, и в темном старом сосновом лесу, который щетинится на высоком берегу…

Или ты бежишь по той золотой дорожке, которая ведет куда-то далеко по морю, переливается и кажется золотой чащей.

Collapse )

36. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                                      ЧАСТЬ VIII (продолж. III) 

1942 г. «Священная жертва» и «Солнце в зените» (воспоминания). «Сломанные крылья».  


«Памяти Демона», а эта глава написана «Памяти Виктории»…

Виктория, Виктория, Виктория

Это было тогда, когда моя душа пела, когда душа металась, страдала и восхищалась… Всегда, везде я полна была тобой, моя мечта, мой образ, желанный, дорогой.

Ты ведь была со мной и тогда, когда я горела в моем неистовом творчестве, и когда я слышала шум волн, порывы ветра, когда стояла у ручья и рвала цветы… В душе моей пели золотые птицы, они пели: «Виктория, Виктория, Виктория! ...»

О, моя мечта! Я больше всего любила эту мою мечту, мое создание…

Но все, что сильно, бескрайно, неистово – то долго не может продолжаться – хотя тогда тому и не веришь. Все яркое вдруг начинает блекнуть, медленно потухает в душе пожирающий огонь, волнение уже не заставляет дрожать с ног до головы, и не зовет уже голос когда-то любимый, низко-грудной, который когда-то казался музыкой… Все, что было мной сотворено, медленно рассыпается в прах, краски тускнеют… становится реальностью, художник не творит – нет ничего – но осталось одно: воспоминание и «кусочки красоты», которые будут жить в моей душе и которые обогатили мою душу.

Поэтому я и тебя не забуду, Виктория, ты, которая дала мне последний луч…

И может быть на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной! (А.С. Пушкин. 1830)

Вот за эту улыбку, которая блеснула мне – я благодарю тебя, Мадонна,

Моя серебряная Мадонна, и я не забуду тебя, моя мечта…Виктория.

=========================================================

 5 февраля <1942 г.>  

                                              О Гене Соболевской

Часто думаю о бесконечно талантливой танцовщице Гене Сабаляускайте. Я не думаю, чтобы кто-нибудь так ценил бы ее, так глубоко сожалел, что не увидит больше этой красоты! (В ее биографии, есть информация, что Сабаляускайте в это время была в Ленинграде). Это музыкальная танцовщица с редким даром танцевального искусства, какую мне после Павловой и Красовской не случалось видеть! А теперь, если бы она была бы здесь, уже настоящая танцовщица, с необходимой техникой и выдержкой – вот это да! Какое счастье было бы видеть эту красоту! Я о ней горюю и все время сожалею о ней… Неужели никогда? ...

Когда ее с кем-нибудь сравнивают – я начинаю возмущаться. Как Павлову нельзя ни с кем сравнить, так и Соболевскую тоже. Великие и ни с кем не сравнимые.

Когда она танцевала – она вся светилась такой неземной радостью, все тело ее трепетало согласно музыке и каждый палец жил своей особенной жизнью. Эта голова на длинной шее, плечи, тонкие длинные руки и стройные ноги…

Когда она танцевала, - я смотрела только на нее и больше ничего не видела…

Все тускнело и делалось безобразным…

Подлинный талант, Богом одаренная танцовщица, которая могла принести с собой столько красоты – и вот ее нет! ...

А сейчас театр закрыт. Зима холодная, суровая. Так скучно без искусства… настоящего искусства! Сейчас ночь, пишу, радуюсь тишине – когда все повседневное смолкает и только часы своим тиканьем напоминают о том, что время бежит, вперед, вперед – и что ничто не возвращается – каждый момент рождается и падает без возврата в вечность!

Спасибо тебе прекрасная, божественная, юная танцовщица за те «кусочки красоты», которые ты так щедро раздавала нам, спасибо тебе от меня, которая так ценила тебя и столько восприняла прекрасного от твоего танца, которым ты вся светилась, как серебряная звездочка, как драгоценный камень

=========================================================

28 апреля <1942 г.>  

Вчера в 8 часов умер дорогой и высокоталантливый поэт К. Бинкис.

«Бинкис умер», - сказал мне Бимидис (?), которого я встретила сегодня. Мне стало грустно и печально. Еще один поэт отошел от нас в вечность. Как больно потерять такого поэта! 

Хочу пойти на похороны. Весь день я почти плачу, душа болит и тоскует.

Бинкис, Бинкис умер…

О нем я напишу в дневнике своем, его светлой памяти, но сегодня так холодно в моей комнате и руки мерзнут. Не в силах писать. Холод ужасный. Настроение у меня очень плохое. Так щемит сердце!

Спи спокойно, светлый поэт, пусть отдохнет твое усталое сердце, которое не могло выдержать такой жизни! Спи, спи…

30 апреля 

Сегодня похоронили Казиса Бинкиса.

Был ясный вечер. На кладбище собралось много народу. Ведь ушел от нас поэт и большой поэт! Тихая грусть была в моей душе… Казис Бинкис… О, как много воспоминаний, и как дорого мне было его красивое отношение ко мне. Достойна ли я была твоего отношения, того мнения обо мне? Но оно мне было так дорого и ценно! Он сказал мне однажды: «Вы самая культурная у нас женщина, сколько Вы дали хорошего и полезного нам и все еще даете, и еще, и еще…»

Или: «Какое красивое имя Ольга: О,л,г. Мы с ним уже к концу его жизни были на «ты» … Все же я глубоко жалею, что все же мало имела с ним общений – как-то не удавалось… Не удалось и посетить его, когда был болен – и хотела и не хотела… Боялась, что трудно будет вынести мне это…

Вечер был тих и свеж и по небу плыли перистые золотистые облачка за сеткой плакучих нежно-весенних берез, и после всех речей, прекрасных его стихов, когда первый ком земли упал на гроб – вдруг запела звонко и радостно, по весеннему птичка и это было лучшее пенье. Она пела: «Спи, отдыхай, многострадальный поэт, мы будем петь тебе весенние песни о том, что земля цветет цветами, что все живет, что жизнь прекрасна и своими радостями и страданиями, и что твои песни – долго будут жить в сердцах твоего народа, который ты так любил и которому отдал свое творчество…»

А над этими мирными трелями, в небе гудели аэропланы и все это дисгармонировало с созерцательным и грустным настроением.

На твоем гробе лежал литовский флаг и под конец был спет тебе литовский гимн. Спи, спи…

Как я бы хотела провести вечер с твоим другом и говорить о тебе, и читать твои стихи…Так много вспомнить и так много услышать о тебе…

Мне очень грустно, я так печалюсь… Еще один поэт оставил нас, «мы стали еще беднее» …

======================================================= 

24 мая

В моей первой – реальной жизни: я голодная, голодная и голодная. Я усталая, слабая, измученная. Жизнь эта тяжела, нервы в ужасном состоянии.

В моей второй – мечтательной жизни: я радуюсь весне… радуюсь солнцу, зацветающим вишням, грушам, мягкой весенней зелени, смелым одуванчикам и маленькому красному тюльпану, который напоминает мне о тюльпановом домике… в честь которого посажен. 

Сегодня тихий теплый вечер, месяц на светлом ночном небе и, как облачко, столь нежное вишневое деревце. Я любуюсь ими и хвалю Бога, хвалю красоту… От земли и травы поднимается восхитительный аромат. Я думаю о Виктории-Музе. Теперь я уже спокойная. Но пару недель я металась и была так трепетно беспокойна. 

Было ли, нет ли? Или все мне пригрезилось в это странно призрачное весеннее время? Как прекрасна моя вторая фантастичная жизнь, которую я сама себе создаю и которой живу!

Балета долго не увижу. А, следовательно, и не привидится мне моя Муза. Жаль, время идет. 

Долго не писала дневник – жизнь была слишком растрепана. Вот и май проходит – самый красивый месяц! Как быстро проходит все прекрасное – а безобразно-тяжелое тянется, обволакивает своей серой паутиной и человек задыхается, бьется в ней… страдает тупой тоской.

Часы идут – остановитесь, черт возьми! Идем, идем, идем… О, Виктория, Виктория!

=========================================================

 13 июня

Тринадцатое число – и невероятно скучно. Вообще в последнее время многое изменилось, все сделалось повседневным… обыденным. Та фантастика, которой я умела создать себе легенду, сладостную легенду – поблекла как-то. Пошлость и мещанство, которое вклинилось в нее – ужасно обесцветило все. Ужасно жаль умершего яркого и прекрасного настроения, жаль радости, которая, как благодатное вино, возбуждала чувства и обостряла ум… Затянуло все серой паутиной – мелочность и мещанство окружающей атмосферы. Я сама, терзаясь и презирая себя, медленно плыву по мутным волнам повседневности, ища, лихорадочно ища выхода на правильный путь

Весна кончилась, отцветает сирень, птицы светло и радостно поют в моем саду, пахнет свежей травой, солнцем … летом. Столько хорошего кругом, а вот главного-то и нет. 

Так хотелось бы опьяниться, чтоб душа отдохнула бы. Но из этого пока ничего не выходит. Особенно сегодня. Ну, что ж, пройдет и этот день – время идет. Я часто думаю о тебе, Виктория Муза, и как часто я удаляюсь от тебя…

На днях думаю начать портрет Т. Свентицкайте в роли Жизели. Конечно, я очень разленилась, но хочу сдвинуть себя с мертвой точки. Надо начать работать, пора приблизиться к искусству. Виктория - Муза, поможешь ли?

=========================================================

.....18 июня. 

Однако тринадцатое число все же было удачным! На всякий случай я все же была наготове его встретить. Лежу, читаю, вдруг звонок. «Алло, кто говорит?» «Римидис». Ах, вот как, ну, все же я угадала, что этот день так не пройдет и мое желание повеселиться – исполнится. Спрашиваю: «Как поживаете? «Ну, что же вы меня не поздравляете?» - голос знакомый, но уже под влиянием алкоголя. Что же, это мило. «Приходите, Ольга Ивановна, вечером». «Хорошо, приду, спасибо!» Ну, вот…

Вот я обрадовалась, так кстати! Так хотелось повеселиться. Через несколько минут позвонила и Свентицкайте. Тоже приглашена. Сговорились идти вместе. Быстро я начала собираться. Встретились и поплыли. Когда пришли, застали Грибаускаса, Норейшу, Римидиса уже под парами. Ну и началось! Тут и раки, тут и водка. Также пришли еще журналисты и скульптор Пундзюс. Кутерьма. И пикировки, и смех и т.д. 

=========================================================

  24 июня.

Вот сижу одна дома – старца нет. Тишина. Наслаждаюсь одиночеством… Легко думается, легко. Даже мечтается… Я снова думаю о Виктории, которая так долго владеет моей душой.

Какая тайна в этом! Порой живу и почти ее забываю, и опять моя Муза является передо мной, и снова моя жизнь освещается и душа наполняется трепетом, какое такое чувство наполняет меня и сердце полно от избытка сладостных чувств. Я все, все могу! Я творю, творю эту сладостную легенду и погружаюсь в мою вторую жизнь. Я больше ничего не вижу, не знаю, как только эту легенду, которую люблю и которой дышу, я слушаю этих золотых птиц, которые поют в моей душе, а прочее, прочее все отметаю, передо мной только одна линия и эта линия ведет меня в самую прекрасную сказочную страну, где растут благоухающие цветы…

Туда, где все пути усыпаны цветами и залиты кровью. Иду, как слепая, не вижу и не хочу видеть ничего, кроме одного. Творю, творю легенду…

И все мне мило: и огорчения, и терзания, страдание – и великая радость. Смотрю в бездну – и ощущаю ужас и счастье. Виктория, да благословенно имя твое, так, как ты бываешь прекрасна моя Муза! Меня наполняет нежнейшее чувство и неизъяснимая благодарность судьбе! 

А душа провалилась, порвалась! ... Ты, ты, ты… А в душе звучат стихи Готье о Жизели: «и вот уже больше не видать прелестного призрака, видна только маленькая ручка, протянутая своему возлюбленному».

Во вторник идет «Жизель» и «Сильфида». Последний раз «Жизель» … 

27 июня

Ах, иногда меня наполняет такое восхищение, такой трепет, что я не знаю куда деваться! Такая жадность к жизни, жадность к наслаждению, веселью и смеху! Думаю, что это от того, что смерть так близка и может быть неожиданна. Ах, лето, это зимнее уныние и скука прошли и надо пользоваться этой короткой передышкой, чтобы все успеть!

Закончила 2 абриса для Тамары и Виктора к последнему спектаклю «Жизель». Шрифты сделает Андруншис. Ах, если бы приехал Rimydis, который, кстати, сделал удачный перевод Готье из Жизели. Вообще, если б он приехал, все было бы хорошо. Мне кажется, он приедет, так чувствую, к спектаклю.

Где и как будет встреча – неизвестно, так как предполагалась в театре после спектакля. И наше чествование дома не выйдет. Это жаль. Отчего меня наполняет такая волнующая радость? Хотя радоваться нечему. Может быть потому, что я со своей Музой в ладах, - наверное так. Милая, милая Муза!

Неделю пробыла одна, тихо, ничто не отвлекает, рисую, пишу, мечтаю… Чудно!! Лихорадка бьет… Люблю этот трепет… это жизнь! Эти минуты…

Да будет благословенна Иванова ночь! Красивейшая из ночей! А если бы, скажем, на природе вечер, поле или около леса… Ну, это мечтания…

====================================================

 10 июля <1942 г.>  

Вчера ходила на драму «Givenimas iš naujo» (« Снова жизнь»). Так не интересно, так скучно! Просидела два акта и ушла. Зашла к Свентицким, где поговорила с Тамарой о балете. Я сама уже уложилась и с Зиной уезжаем в Калпокишки на пару недель. Надоело уже в городе. Хотя с садом жаль расставаться. Но уеду ненадолго. Приеду на помидоры. Виктория - Муза не интересует опять. Образ ее потускнел и, кроме глубокого пренебрежения, ничего не ощущаю… Уезжаю со спокойным сердцем. Наступает пауза, мертвая пауза в легенде.

Бывают моменты, когда некоторые люди превращаются в отвратительных животных или насекомых – делается страшно. То собака с оскаленной мордой, то кот усатый, то гадкое насекомое. Где человек, где очарование улыбки, глаз, голоса – момент – и все исчезло. Видишь непреодолимую сухость, глупость, склочность и удивляешься лжи! Презрение и забвение остается.

Акв. О.И.Шведе-Дубенецкене-Калпокене. 1920е.
Акв. О.И.Шведе-Дубенецкене-Калпокене. 1920е.

И я себя презираю, что там Муза – падаю низко, унижаю себя, лгу себе и другим. Все из-за Виктории… А стоит ли это? Она-то во всяком случае, как таковая не достойна. Но так как фантазия у меня слишком сильна, так как моя вторая, фантастическая жизнь – есть главная, то в ней все преображается… Не надо смешивать две жизни. Никогда не вводить одну в другую – пусть резкая граница разделяет их всегда. Это не всегда мне удается.

«....Увлекаюсь розами, которые в этот год дивно цветут. Самое прекрасное сочетание белых и темно-красных. 

«В моем саду мерцают розы белые, красные, 

В моей душе живут мечты несмелые, но страстные…» К.Бальмонт.

Ах, все у меня делается со страстью, напрягаются все нервы, если я чем-нибудь восхищена или чего-либо хочу достичь. Оттого я так часто и проваливаюсь, потому что необычные страсти живут в моей душе – уж если я во что-нибудь поверила – то до конца, лечу, как безумная в пропасть. Всегда все ярко, остро и стремительно. 

Я тоскую сейчас о тебе, Виктория, я не творю, жизнь омрачилась и стала серой, как то, дождливое небо сейчас. В душе трепет, зарядка стремлений разрывает меня, а стремиться некуда… Результат – тоска! Забыться бы теперь… Невозможно. Виктория меня покинула, ушла вдаль. Прощай Виктория, не потеряй окончательно покрывала Изиды. Если потеряешь – перестанешь жить в моей легенде. Ах, Виктория - Муза. Иногда ты бываешь прекрасна, а иногда – отвратительна.»

«...Август месяц… Вечером уже скоро темнеет, в саду уже трещат кузнечики, зелень потемнела, скоро покажутся желтые листья. Осень… пожалуй она больше подойдет к моему настроению… А мне грустновато как-то. Милая, фантастическая Виктория, как я хотела бы снова ощутить этот трепет… волнующий трепет… Возможно ли?

Дашь ли ты мне его, о, моя Муза!

Все вспоминаю наше с Зиной <Смольскайте-Орентас> житье в деревне. Перед домиком растет лен, рожь, вниз бежит шоссе, подымается на гору… Внизу таинственная, античная поляна. Вечером все ходила любоваться ею: полукруглая, в середине яркая зелень какого-то посева, а кругом бежит тихая маленькая речка, обрамленная живописными ивами. Все окружено бархатными, сумеречными тонами вечера. Солнце уже зашло и из-за горы поднимается большая луна… Гуляем с Зиной и тихо беседуем… На горе стоит баба, или девочка, пасут бело-пестрых коров, проезжают мальчишки на лошадях…

Рано вставала, с восходом солнца, которое розовым блеском озаряло поля, пригорки и опушки… Иду по росе, воздух одуряет. Пастушок проходит, коровы, овцы… А в соседней комнате старушка за прялкой прядет шерсть… Тихо, Зина спит, а я уже гуляю… Были и на Немане, в бору, в поле… Колосья шуршат, пестрая гречиха, васильки и жаворонки поют… Как хорошо! Мир, тишина и удивительное благообразие. Душа отдыхает и молится. А Бог блистает в голубом небе.

Уже вторую неделю живу в городе. Работаю в саду, ухаживаю за помидорами, но их мало. Что-то неважные. Жары не было и частенько свежо и дождь. Розы цветут, лилии… настурции и синие итальянские вьюнки. Вишни, малина, но мало. Милый сад!

Я все время на воздухе – радуюсь солнцу, ведь так быстро нагрянет зима.  

Узнала, что сезон открывается 16-го, пойдет «Лебединое озеро», и что ожидается пресловутый Зверев*, к сожалению. Прощай надежда на работу, вероятно уже не придется никогда работать декорации. Скучно, скучно без творческой работы, которую так любишь! Надо будет жить без нее, без… Ах, как грустно жить. Если не создам второй жизни – как буду жить? А время идет… Жить становится труднее, поэзия, романтизм, вытесняются жестокой реальностью. Душе нечем питаться, мысли, энергия, все стынет, замирает, голодное тело требует пищи… Где уж тут романтизм… Надо увидеть Викторию… Ведь скоро наступят морозные ночи… А с ними и элегия. Осенняя элегия. Виктория Муза!

* Зверев Николай Матвеевич (1888-1965), артист, балетмейстер, педагог. В 1931-35 балетмейстер труппы Гостеатра в Каунасе, для которой пост. балеты: «Жизель» (1931), «Шопениана», «Карнавал» (оба - 1932), «Раймонда» (1933), «Спящая красавица» (1934) и создал первые литовские нац. балеты: «В вихре танца» В. Бацявичюса, «Юрате и Каститис» Ю. Груодиса, «Сватовство» Б. Дварионаса (все - 1933). Ставил также танцы в операх.

Вера Немчинова (Коломбина) и Николай Зверев (Арлекино). Парад. Автор фотографии Choumoff. Источник Национальная библиотека Франции. Из открытых интернет источников.
Вера Немчинова (Коломбина) и Николай Зверев (Арлекино). Парад. Автор фотографии Choumoff. Источник Национальная библиотека Франции. Из открытых интернет источников.

«14 августа.

Сегодня вечером я много думала о моей Музе Виктории. Снова и снова встает передо мной почти забытый твой образ. Может быть оттого я вспомнила о тебе, что приближаются желанные ночи, которые я так люблю. Прекрасные осенние ночи! Мне грустно, ведь я почти потеряла тебя, Виктория. Ты изменилась, меняюсь и я. Романтизм уходит… реальная, жестокая жизнь, а с нею и пошлость внедряется. Я невероятно снижаюсь духовно и все время презираю себя, а, собственно говоря, все из-за тебя, Виктория. Ты падаешь низко и я с тобой, обе мы погружаемся в болото, где только изредка всплывают зеленые огни…

Появилось рыжее облако, рыже-серое… Нехорошее облако, самое плохое…

Что же, Виктория, вместо покрывала Изиды, вместо глубокой тайны – закутайся в это рыжее облако, отдай свою тайну и сбрось звезды вниз, в болото…

Все вспоминаю твою жалкую гримасу улыбки, такую трафаретную, но такую всю любимую. Ведь все в тебе, Виктория, так мало ценно, но все же, о, как это унизительно и горько – мне мило. 

Осень, осень, цветут лилии, а помидоры не краснеют… Сколько я за ними не ухаживаю. Эти несколько дней я в одиночестве и тишине, и я опять начинаю свою двойную жизнь, хотя еще и очень робко.

Сейчас ночь, я работаю портрет, заказ. А радио играет танго, и, как всегда, мне больно, так как вспоминается милое, бесконечно далеко ушедшее.

О, Виктория, Муза! «Надежда «великая вещь», - сказал Гамсун. И мне кажется, что вдруг я услышу небесную музыку, что мы с моим крылатым конем взовьемся к солнцу… Но вместо небесной музыки слышу шум летящих аэропланов и опять грозный лейтмотив врывается в мои тихие думы… Виктория была больна, но не я за тобой ухаживала, не я была около тебя…

Предполагаем «народные гулянья». Во вторник иду на «Лебединое озеро». От Гени Соболевской получено известие – жива и здорова, постарается как можно скорей вернуться. Отличное известие

Сегодня сорвала в саду темно-красную розу, она так была ароматна, неужели?...» 

21 сентября. 

Полночь. Только что прогудела сирена… Окончилась воздушная опасность. Но мне не хочется спать, тем более я сейчас нахожусь в практически романтическом настроении.

В эти моменты мне приходят разные мысли в голову и сегодня я думала о Виктории-Музе и о своей двойной жизни. Мысли текли так ясно и логично. Все было так прекрасно… Я могла бы долго сидеть в погребе и думать, так сладко ясно думать в тишине… И опять захотелось написать новеллу о Гансе и Виктории.

                          Новелла «Звездная лунная ночь»

О чем думал Ганс в звездную лунную ночь? Ночные звезды ярко мерцали с полуосвещенного полумесяцем неба. Темные лохматые клены стояли неподвижно, и только слышался треск кузнечиков в свежести осенней травы. Было свежо, наступила осень… Осенний холодок, но вместе со всей природой, так гордо и угрюмо умирающей, рождались сильные страсти, подобно зрелым кистям винограда и бесстыдно раскрывшимся розам, предлагающим весь свой аромат, всем, кто хочет его вдохнуть…

Так, о чем думал Ганс? О том, что жизнь прекрасна, что во всякие времена он благословлял жизнь и в минуту опасности, и в минуту высшей духовной страсти.

Он думал о Виктории. Давно, давно, всегда ему хотелось поговорить обо всем и это никогда ему не удавалось. Он боялся вспугнуть эту золотую птицу, которая так небрежно уронила свое золотое перо в его душу, он боялся напугать эту мистерию, всю сотканную из фантастических образов и переживаний, ему казалось, что если он сдернет с Изиды ее звездное покрывало, все исчезнет, как мираж и он останется в пустыне – одинокий, опустошенный и навсегда потеряет то главное, что составляло сущность его духовной жизни. Из страха потерять этот драгоценный дар Бога – он молчал, он притворялся, он никогда не говорил никому, даже Виктории, о том, о главном. А в мыслях всегда с ней говорил.

А вот теперь, в эту осеннюю прекрасную ночь, которая могла бы быть «железной ночью», он говорил с Викторией. «Разве не могу я быть тебе благодарным, моя Виктория, (конечно, ты моя, так как никто, никто не будет таким богатым как я, который так много имел от тебя, но ты, ты не идешь замуж). И все-таки я так благодарен моей Музе! Сколько необъяснимых трепетных минут я пережил! 

Сколько творческих божественных минут! Сколько страданий! Горьких и сладостных. Сколько надежд и разочарований, унижения и радостей. «Радость, радость!» Ведь для страха уже ничего не оставалось подчас, душа, бывало, так была наполнена восхищением, глубочайшим наслаждением, что исчерпывается для всех иных переживаний! Твой голос, взгляд уже исчерпывал все восхищение, неистовство и эту неизбывную радость. Какой божественный период жизни я прожил – ведь если б не ты, что были бы эти дни и ночи? Без творчества, без радости и страсти! О, Виктория, ты можешь быть такой уютной, и изменчивой, и милой, и бездушной, и жалкой, все равно какой, но очарование всегда сильно, и я люблю тебя, мою Музу и благословляю тот день, когда увидел и услышал тебя!». Вот об этом думал Ганс в эту первую сентябрьскую ночь. Переживем ли мы с тобой «железную ночь», Виктория? Звездную ночь, безумную ночь?

Благослови тебя Бог, Виктория, за то, что ты существуешь, за то, что улыбаешься, говоришь, и за то, что ты и есть импульс моей жизни, очарование мое второй жизни. Ты, ты сплела со мной причудливую легенду, которая и есть моя настоящая, мечтательная жизнь! Будь благословенна, моя Муза, ты в покрывале Изиды со звездным венцом на голове!

Пусть все эти осенние звезды будут твоим венцом, пусть это темно-бархатистое небо будет твоим покрывалом, а пенье стрекоз – твоим голосом. Этот нежный ночной ветер – прикосновение твоих перстов…

Виктория, Виктория, Виктория!

Ганс сидел в полумраке, в своей комнате, и смотрел в слуховое окно, высоко - высоко. Над страданием… А сердце пело, пело… А золото струилось в его ошеломленной душе, вероятно от золотого пера золотой птицы, этого Феникса, который погибает и снова возрождается. 

Вот эту новеллу я написала в звездную ночь, когда одна сидела в темном погребе и, прислонивши усталую голову к сырой стене, слышала звук мрачно-унылой сирены. Никогда не казалась она мне настолько поэтично-прекрасной!

Так близка смерть и так радостна жизнь! Быть может от близости смерти – жизнь ярче и блистательней?

«О, сердце, полное тревоги!» … 

Какая тишина! Розы так ароматны, а красный флокус пахнет ярко, и напоминает мне мою юность - осень… когда осень еще была пустяком – еще много-много осеней предвиделось, да и теперь, несмотря ни на что, жизнь мне кажется бесконечной…

Разве я не должна благодарить Бога за все его дары? За то, что он дал мне сердце, которое так много любит, так любит красоту и верит, и живет красивейшей мечтой?

«Но больше всего я люблю свою мечту», сказал Ганс.

Ах, о многом еще хотелось бы писать, но время бежит, и близится утро…

=========================================================

 

4 сентября.

Опять alarmas (воздушная тревога – прим. В.Н.). 9 часов. Шум летящих аэропланов услышала заранее уже. Собираю с собой что необходимо и иду в погреб. Скоро приходит Даньша. Слава Богу. Веселее будет. Принимаю дозу алкоголя. Легче.

Размышления о величии духа человека. Неужели не дойду до сознания, что бренное тело ничто, а важен дух. Стремлюсь к этому. Надо быть мужественной, и забыть о презренном теле, дух, дух важен. И так все было ясно. Ах, как бы понять это главное, как бы усвоить. Не бояться и не трепетать за тело ничтожное. С гордо поднятой головой встретить смерть. Я должна дойти до этого, каким путем – не знаю, логическим или просто по чувству – но надо – иначе не имеет смысла жить при таких обстоятельствах. 

Сидела в саду – небо, полное звезд, раскинулось надо мной, я смотрела ввысь и мне казалось, что миллионы звезд смотрят с высоты – и как высшие наблюдатели, они нам сочувствуют – мертвые глаза…

Надо жить одним днем и как драгоценен будет этот один день! Дорожить каждым моментом, как можно больше увидеть и почувствовать красоты – будь она в лепестке только раскрывшейся розы или в этом безбрежном ночном небе, усыпанном звездами, или жарком луче солнца, в блеске глаз и улыбке человека, в порыве страсти или нежной улыбке ребенка, все равно! В работе, в чем бы то ни было, но не должно быть ни одной минуты пустой! ... И совершенствование духа поднять, поднять на должную высоту.

Atšaukimas*. Спокойствие и надежда прожить еще один день. «Надежда великая вещь», сказал Гамсун. 

*Atšaukimas - в данном контексте означает отбой (воздушной тревоги).

=========================================================

 13 сентября.

Давно не писала. Жизнь становится чересчур реальной. Работала целый день дома и в саду. Некогда подумать о себе и второй жизни почти, которая так теплится где-то. Отчего в душе большая неудовлетворенность. 

Была на «Коппелии» с Марите – первый акт очень был слаб. Марите и отяжелела и техника ослабла. Не было ни Па свободы, ни Па личности, ни Па уверенности.

Два вторых акта прошли лучше. Но мне было больно и жаль, что Марите, моя ученица, уже хуже танцует. Ах, как ей надо работать! R. не был, а вместо него сидела мамаша Свентицкая, которая вероятно очень радовалась в душе. Все это было в высшей степени неприятно

=========================================================

 26 сентября. 

<...>Все дни провожу в хлопотах и в работе, мало, мало второй жизни… Грустно. С утра до вечера я занята, в саду уже убираю опустевшие кусты помидоров, все пусто и грустным делается мой сад. Сегодня сорвала еще одну розу, осеннюю розу…

Цветов уже нет, а когда-то буйно цвела сирень, ирисы… птицы пели. Весна. Время летит быстро!

В саду стоят опустошенные грушевые деревья, яблони… они принесли свой плод – розы цвели обильно, а теперь все отцветает, в саду мокро, трава зарастает огород, листва буро-желтая… Свищут скворцы, собираются покинуть нас. Колесо жизни вертится, и после сладостной весны, теплого лета, наступила осень, элегическая осень…

И в душе у меня не поют золотые птицы… Неслыханная тоска охватила меня… Я металась, не могла спать от навязчивых мыслей, такая горечь снедала меня. Осенняя тоска…

Сегодня лучше. В саду было тепло, и в душе стало немного светлее, спокойнее…

Скоро предстоит «гуляние». Как оно пройдет – И хочется и не хочется… Последнее время в большинстве случаев, я чувствую раздражение при соприкосновении с людьми, я вдруг так ненавижу всех и себя тоже. Как много фальши и пошлости… И я сама, презирая себя и Викторию, сижу в ванне пошлости, купаюсь – тьфу, какая гадость!

Я сильно переработалась и очень похудела! Нервы в очень плохом состоянии.

Собираюсь на балет «Арлекинада», «Сельфида» с Тамарой Свентицкой. Хочется пойти – давно не была. Маршал, наверное, уже приехал из своей деревни. Завтра позвоню Свентицкой насчет «гулянья». Сижу одна. Старец (Пятрас Калпокас- прим. В.Н.) в Kalpokiškах. Диджокаса* перевезли в больницу в Ковно. Голодная, многострадальная Варвара Григорьевна, слава богу, немного отдохнет. 

Будет ли радость? Надежды мало. Разучилась мечтать… Так далеко все прекрасное! Мой милый театр, мое искусство, о, как все это далеко, самое прекрасное и опустела, и обеднела душа моя! Хочется закрыть глаза и плыть куда-то не слыша, не видя, не говоря…

Элегия…

*Владас Диджиокас (1889–1942), литовский живописец и сценограф, муж художницы Варвары Григорьевны Гороховой, в зам. Диджиокене. 

=========================================================

 21 октября <1942 г.>. Холодно… Сыро. Третий день как топлю печку. Начинается страшная пора – страдать от холода. А теперь особенно трудно, когда нет прислуги. Ужас берет, когда подумаю о зиме! Внизу будет мороз и работать внизу – значит болеть от холода! Дни идут в домашней работе, которую я так не люблю. Искусством заниматься некогда, какое уж тут искусство! Отчего на душе большая тоска и жаль времени. Как-то бессмысленно все, только работать, чтоб существовать. И существовать для чего?

Вторая жизнь моя почти померкла, так, где-то на дне души, валяется обтрепанное золотое перо… Совсем мы с моим белым конем низвергнутые лежим в грязи, покрываясь мхом… Нет, уже не летать нам больше к солнцу. В душе шумно, серо и неимоверно скучно. Нет, уж в театре вряд ли придется работать. Ах, как тяжело!

Картошка, картошка, картошка!

Дрова, дрова, дрова и норма. Сала бы! ... Хлеба и т.д.

Вот о чем говорим, мыслим. Работы…

Холодно в душе… Приближается зима, мучение, как трудно опять его пережить, а теперь еще (непонятно)!

В субботу Марите танцует в «Дон Кихоте». Пойду. 5 марок билет в 1 ряду. А обратно придется уже по темноте тащиться домой! Ах, как все сложно и трудно. О Виктории думаю без нежности. Моя муза упала в моих глазах. О, Виктория, как ты все же многого недостойна! 

24 октября. Была на «Дон Кихоте» с Марите и Борисом. Спектакль мне не очень понравился, по сравнению с прежним – хуже. Быстрый темп, с которым не могут совладать наши танцовщицы, результат – мазня и суетня. Борис еще не в трене – рвет и замазывает. Марите тоже еще не в трене – лучше ей удался сон, по словам актеров ничего, но мог бы быть и лучше. Было много знакомых – говорила с Жадейкой, с Нагевичиене… Было оживленно в антрактах. Настроение у меня гробовое в эти дни. Невероятная скука от этой серой, неприятной жизни. Тоска захватила меня!

Без искусства в театре, без мечты, значит без второй жизни – долго жить невыносимо. Я похудела, и резкая складка между бровями придает мне мрачно-суровый вид. 

Падают желтые листья… Моросит дождь, но сегодня теплее… А теперь летит осенняя скука… Будет ли железная ночь? Ах, как бы я хотела ее пережить, прекрасную осеннюю ночь!

        ПРОДОЛЖЕНИЕ БУДЕТЪ. ИСКРЕННЕ ВАШ ВЛАДИМИР Н.

©Edmondas Kelmickas


35. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                                      ЧАСТЬ VIII (продолж. II) 

1942 г. «Священная жертва» и «Солнце в зените» (воспоминания). «Сломанные крылья».    

«1942. 14 января. Больше, чем полгода прошло с тех пор, как я писала свой дневник…Свои записки о моей творческой работе я уничтожила, а там было много ценного для меня и самое ценное – мои переживания во время моей последней творческой работы «Демон». Постановка оперы «Демон». Вот почему я долго не могла решиться писать свой дневник – каждый раз мне было больно от жалости, что я уничтожила эти дорогие мне страницы, которые уже не возвратишь. Чтобы заполнить пробел, я попробую кое-что восстановить в моей памяти, но для этого я должна перенестись на год назад, вновь пережить многое, всецело погрузиться в мир совсем иной, жизнь совсем иную, такую непохожую на теперешнюю… Отрывками, короткими вспышками – может быть, и что – ни будь удастся.

                                                               «Демон»

           Демон…Демон!.. Какая тема для художника! Какое счастье работать над ней! И это счастье досталось мне! Я не помню, чтобы я когда-нибудь так сжилась с этой глубоко прекрасной поэмой Лермонтова. Я читала ее ночью, днем… Я читала и другую поэзию других поэтов, все - все о «Демоне». Я смотрела все иллюстрации к «Демону» и Зиги и Серова, а, главное, Врубеля, лучше, прекраснее, неизъяснимо удивительнее проник он в тайну этого образа… Танец величин – два гениальных человека – Лермонтов и Врубель пленились этой чудесной темой, оба были заворожены этим образом «ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет…» (Цитата из лермонтовской поэмы «Демон»)

Вот и меня заворожил этот образ и вся эта поэма. Несколько месяцев я жила вне реального мира. Собственно, я мыслила, я видела, я чувствовала, слышала совсем не здесь… В мире реальном даже была и не я – а мое отражение. Я, я – была далеко! 

Помню – меня вызвали в театр. Прежде, чем войти в директорскую, меня перехватил артист Дмитартас, который был в то время назначен режиссером нашей оперы. Мы сели на диванчик в фойе, около канцелярии. «Знаете, я хотел бы Вас просить, чтоб Вы взялись бы поставить «Демона». Нет декораций новых, нет старых, ну и тоже самое в смысле костюмов, как вы на счет этого?» Я и обрадовалась, но и немного смутилась. «Я слышала, что Труйкис собирался работать «Демон», ему было заказано. Пусть он и делает». «Да, знаете, его не очень хотят, а Букша и совсем его не хочет, хотят Вас просить, на заседании было решено предложить Вам «Демона» работать». Подумала я: «Такую постановку, о, какое счастье!» А я так давно вообще не работала в театре, год у меня пропал и такой мучительный год, когда мне Борисом <Келбаускасом>был обещан «Красный мак», балет, а потом меня так обманули! 

Год мучительный… без творчества, без всякой духовной пищи! И вдруг, наконец, постановка, да еще какая! Я заволновалась, сердце забилось и душу охватило знакомое чувство перед каждой творческой работой – я смотрю в пропасть и мне жутко, страшно, но все же тянет в эту бездну… И это удивительное волнение перед большой задачей, перед борьбой, перед радостью и ужасом!

И все это теперь, когда я совсем была лишена работы в театре, обида и невероятная жалость, которая одолевала меня при мысли, что вот потерян день, месяц, год! ...

Вся душа рвалась у меня, такая неслыханная радость!

Я вошла в кабинет к директору. Там был Букша… И вошел Адаманичкис, который, увидя меня, сказал: «Вот я знал, что Ольга Ивановна сделает все хорошо!» Я была удивлена.

Сговорившись с Букшей, я попросила дать мне фотографии с последней постановки. 

Эти ужасные фотографии! Безвкусные, бездарные, безграмотные!

В общем, согласилась взять постановку несмотря ни на что. Причина? Здесь было все: и, наконец, желание работать, и заглушить старую обиду новой работой, но я схватилась яростно и решила не отдавать никому, даже если и мало придется в ней что-либо делать. Хотя бы и частями – все равно, но только я без боя не отдала бы никогда. Радостная умчалась я домой…

Но скоро радость омрачил звонок Труйкиса*, с которым пришлось иметь неприятный разговор. Этот жадный, очень много воображающий из себя художник-компилятор, хотя и обладающий вкусом, но который весь год с Ауде* брали себе патент на постановки, совсем вытряхивали меня из театра, он опять думал взять себе и эту. О, нет!

*Аудеюс Стасис (1888-1958)- певец (бас), выпускник Петербургск. консерватории.

Возмущение, обида и ярость охватили меня! Мне, которая делает старую постановку с тем, чтоб я написала одну картину, пролог, аниме, да еще подправляла старые – и кто у меня отбирает! Да где есть совесть у людей! Несмотря на его хитрость, лесть – я не сдалась, а на его угрозы ответила, что я пойду в театр, где узнаю окончательно, кому театр отдает эту постановку. 

На этом разговор был кончен. И утром я опять отправилась в театр, чтоб окончательно узнать. Там мне сказали, что постановка передана мне, а с Труйкисом не сговорились, а теперь, когда он узнал, что передано мне, он опять согласился. Но теперь поздно и постановка отдана мне. 

Дело кончено. Все эти волнения и неприятности не смогли уничтожить мой радостный подъем духа – я была счастлива! Наконец, наконец-то!

До работы «Демона» я получила еще работу – сделать 9 костюмов для «Бориса Годунова» для бала и по ним подобрать из старых. 

Это была первая работа после долгого бесплодного унылого года. Костюмы я выполнила блестяще и подобрала удачно. 

Для Нагродского сделала по его заказу новый костюм для Бориса Годунова – вышел великолепно и артисты были в восторге.

Bic. расписала. Я с увлечением их работала. Нагродский прислал мне после премьеры большую коробку конфет. 

Да, итак, я начала приступать к работе над «Демоном». 

Начала я с поэзии. Я зачитывалась поэмой… Вечерами, в ночной тиши, я читала стихи, я смотрела Врубеля, я вынашивала образы в себе. Я начала жить новой жизнью. Моей второй жизнью. 

15 января.

Морозы стоят лютые. Окна покрыты серебряными цветами…Редко выхожу из дому. С утра топлю печь, убираю комнату, варю себе сейчас кофе…

Вяжу костюм и читаю немецкие журналы. Это почти каждый день. Время унылое, творческой работы нет… Писать пока и не очень хочется. Буду продолжать свои воспоминания.

«Демон»

Постановка «Демона» захватила меня, вдохновила и началась моя особенная, фантастическая, сотканная из нежнейших образов – жизнь моя, вторая жизнь, которую я считаю главной и настоящей своей жизнью. 

Прекрасное, удивительное по своей концепции стихотворение Пастернака «Демон». К сожалению, я его частями забыла, но может быть удастся достать его у Маршала и восстановить окончательно. Необыкновенно сжатая, лаконичная форма, но какое сильное впечатление.

       Демон.     

Приходил по ночам 

В синеве ледника от Тамары. 

Парой крыл намечал, 

Где гудеть, где кончаться кошмару. 

Не рыдал, не сплетал

Как горбунья страшна

Колебалася тень от лампады

Уцелела плита

За оградой грузинского храма

И как фосфор трещали

И не ведал Колосс

Как седеет Кавказ от печали

От окна на аршин, 

Пробирая шерстинки бурнуса, 

Клялся льдами вершин: 

Спи, подруга, — лавиной вернуся.

К сожалению, пока не могу вспомнить всего стиха. Долго не могу заснуть, все стараюсь мучительно вспомнить эти стихи… (Ольга не совсем точно, по памяти цитирует стихотворение «Памяти Демона» Б.Пастернака.)

Вскоре Дмитартас отошел от постановки и передал ее Стумбрасу, с которым было легко работать. Мы быстро поняли во многом друг друга и он много старался, чтобы выхлопотать у директора возможно больше сделать нового. Так костюмов я сделала около 12, а по ним надо было компоновать для всех действующих лиц. Работа огромная, но интересная. Пролог мы компоновали очень экономно. Я написала с боков скалы (2 кулисы и приставки). С правой стороны должен был стоять Ангел, а с левой ниже – Демон. Запустили тюлевый занавес. Хор пел за ней, погруженный в темноту. Первую картину скомпоновали (задник старый) и кулисы, и передние кулисы мои. Вышло очень удачно. Сцена в горах – я сделала справа грузинскую заброшенную часовню и дерево (чинара?), остальные старые. Сцена свадьбы – вся новая.

Идея – в башне Гудана пир. Боковины (рама) из старого камня с древним грузинским орнаментом и старые колонны и своды. Остальное все в громадных декоративных коврах. На заднем плане на фоне ковра, занимающего всю стену, тахта, ступени, покрытые коврами и с боков тахты. 

Сцена у монастыря – это мне удалось. 

Лунное освещение, южное. Сбоку вход в древнюю грузинскую часовню – прямо каменная, сложенная из грубых камней ограда и за нею дали – долина, по ней змеится Кура, тополи, и южное небо…Слева каменная ограда, башня и просвет, в котором появляется Демон. 

Сцена в монастыре. Монастырь очень вышел хороший. Он вышел художественный. На первом плане в синих тонах по две толстых коротких колонны, затем своды – все это в сине-меловых тонах, боковины с тенями, справа освещение красноватое – лампада, слева около решетки и сквозь нее льется лунный свет.

На заднем плане своды, старые грузинские барельефы ангелов и все это в красновато-зеленых тонах. Картинка эта удачна. 

И наконец апофеоз. Когда Демон якобы разрушает часовню – поднимается в темноте задняя стенка кулисы и открывается лучезарное небо, а сверху спускаются облака.

Вот в коротких словах постановка. Эскизы сделала тоже неплохо – сама была рада милому. Работала с утра до ночи, с увлечением, вся в фантастических грезах, в каком-то упоении, не видя, не слыша ничего, кроме внутренних голосов, музыки, видя образы, создавая их в порыве неистового творчества. 

Никогда, никогда я не испытывала такого подъема, такой радости и страдания – все вместе, но как это было прекрасно… Вспоминаю об этом и сердце мое начинает биться учащенно и я опять вижу перед собой эти картины, вижу Демона с его восхитительным голосом – Мажейка.

Должна все же сказать, что нам с этой постановкой очень не везло. Первое – его отложили из-за «Травиаты» и еще каких-то пары драм. Это уже было неприятно. Как бы разорвали творческую линию. Второе, они бросили мой апофеоз с лучезарными иконно-образными ангелами. Третье – наступили такие морозы, что краски мерзли в мастерской и неделю нельзя было писать. Котел лопнул – опять работа остановилась. У Бичуниене полилась с потолка вода в ее рабочую комнату – залило костюмы и ее книги. И, наконец, последнее – не дали закончить как следует, как назначили премьеру, не спросивши художника и режиссера. Опять волнение и страдание и подчас отчаяние. Но все же я была приготовлена к упорной борьбе и шла неуклонно к своей цели – сделавши все, что могла, лучшее, что было в моих возможностях и эту работу я считаю самой зрелой и самой лучшей

Если были какие-либо дефекты, то здесь была не моя вина, перед распоряжением нашей дирекции я была безвольна, да еще связана экономией. Я вложила всю мою любовь, я была так одушевлена сделать хоть что-либо прекрасное… Как я и говорила: «Если я увижу хоть «кусочек красоты» - я буду счастлива и буду знать, что весь мой труд, все, что я пережила тяжелого, все мои муки, бессонные ночи, неутомимый труд – все это вознаграждено тем, что я увидела «кусочек красоты»».

А этот кусочек я видела и слышала. Когда Мажейка, склонившись над Тамарой пел ей: 

«К тебе я стану прилетать

Гостить я буду до денницы

И на шелковые ресницы

Сны золотые навевать…»  М.Ю. Лермонтов. Демон.

горячая слеза упала мне на руку – я плакала, не могла выдержать этого «кусочка красоты», это было так много – этот «кусочек красоты». 

Вспоминая об этом, я и сейчас чуть не плачу. 

Думаю – было ли это или мне все это привиделось? Так необычайно прекрасно было это время. Моя настоящая жизнь! За которую я благодарю Бога, что он послал мне эти минуты, что он осчастливил меня этой работой, этими неземными незабываемыми минутами творчества и ее радости. 

Я вспоминаю бедную, милую, такую странную, но такую способную и любящую свое искусство Наташу <Бичуниене>. Как мы с ней работали! Где ты теперь, Наташа? Я не забыла о тебе, с тобой у меня связаны лучшие минуты моей жизни – и потому мне горько, горько подумать о том, что тебя нет больше в театре – который ты так любила, но в котором тоже много страдала. Мы больше не будем сидеть в твоей комнате, где ты хранила свои краски и работала, работала…

Милая Наташа – Бог да сохранит тебя, бедненькая птичка!

Вспоминаю всех, кто работал эту постановку: Криницкий, который очень старался и был так внимателен к моим указаниям и даже Григоровский, и тот рад очень помочь мне и советом и вообще. Андрушис, который хорошо написал монастырь и Штумрас, с которым дружно работали и вместе боролись против рутины, наш славный Директор, несколько легкомысленный, но готовый пойти навстречу нашим желаниям, и бутафор, и мебельщик, все, все… всем спасибо и о всех хорошая память за их труд и благожелательное ко мне отношение. 

«Демон» прошел 5 раз, а видела я его, кроме генералки – 2 раза! Только 2 раза или 3 – не помню. Только-то! Теперь он никогда не пойдет – и я никогда не увижу своей лучшей работы. Как больно, как грустно. Но память о «Демоне» никогда не изгладится из моей памяти.

«Печальный Демон, дух изгнанья…»

«29 января. Яркий солнечный день. Деревья в «зимнем серебре». Снег белый - белый… Холодно, но не слишком. Трудно встать, но все же хочется скорее затопить печку, в комнате восемь градусов – не тепло… Надеваю на себя все, что могу и топлю печь. И так каждый день… Вяжу около печи и думаю, думаю…

Последнее время думаю о том «кусочке красоты» ради которого я живу, все равно в чем бы она не проявлялась…

В искусстве? О, да, я ее видела, правда не часто, но видела, кусочек настоящей красоты за которым я и мой «крылатый конь» летали к солнцу. 

Теперь мы давно низверглись с высоты на землю, конь мой лежит у ручья, покрытый снегом, безмолвный, безжизненный. … И я, тоже безмолвна, безжизненна. Мы не летаем больше, мы спим, зима, холода сковали нашу энергию, наши мечты замерли…

Полетим ли когда-нибудь? Не знаю, не знаю…

Когда я думаю о том «кусочке истинной красоты», я всегда вспоминаю о «Демоне», о том моменте, когда «Демон» - Мажейка* пел над Тамарой свою арию «На воздушном океане». … Среди темной сцены, среди ковров, на тахте заснувшая Тамара, в белом атласном платье, черные косы, увитые жемчугом как две змеи обвивают ее стан и руки… Демон в своих темно-фиолетовых тканях, где местами сверкают изумруды, яхонты и сапфиры, наклонился над ней… Лицо его бледно, большие светлые глаза в темных орбитах, раскинувшиеся брови, как два крыла ласточки, яркий рот и волосы, змеи, вздымающиеся над головой, среди которых сверкают черные кристаллы… За спиной крылья, зеленовато-синие… Падает мягкий свет… Я вся внимание, вся настороженность… Сейчас, сейчас, я увижу, я услышу «кусочек красоты». …

*Мажейка Юозас(1907-1976), литовский оперный певец.

На воздушном океане 

Без руля и без ветрил

Тихо плавают в тумане 

Хоры стройные светил…

Поет «Демон», поет Мажейка, наш певец… Я замираю, волнение трясет меня, мне то холодно, то жарко… О, как это прекрасно!

Средь полей необозримых

В небе ходят без следа

Облаков необозримых

Волокнистые стада…

Час разлуки, час свиданья

Им не радость, не печаль, 

Им в грядущем нет желанья, 

Им прошедшего не жаль,

В день томительный несчастья

Ты о них лишь вспомяни

Будь к земному без участья

И беспечна как они!

Лишь только ночь своим покровом 

Верхи Кавказа осенит

Лишь только мир волшебным словом

Завороженный замолчит

Лишь только ветер над скалой

Увядшей шевельнет травой, 

И птичка, спрятанная в ней,

Порхнет во мраке веселей

И под лозою виноградной

Росу небес глотая жадно

Цветок распустится ночной,

Лишь только месяц золотой

Из-за горы тихонько встанет,

И на тебя украдкой взглянет,

К тебе я стану прилетать.

Гостить я буду до денницы

И на шелковые ресницы

Сны золотые навевать…

Я с трудом удерживаю слезы, но они падают на мои похолодевшие руки… «кусочек истинной красоты». …

Ради этого я не жалела ничего… Я работала целый месяц по 14 — 15 часов, вставая из-за стола, чтобы наскоро проглотить что-нибудь и снова сесть за стол, и рисую, и пишу, и творю, творю эту «сладостную легенду», я претворяю ее в красках, в композиции… образы теснятся предо мной, я пою, напеваю эту арию, с любовью рисую и костюмы и декорации… Каждую картину я люблю и вижу перед собой и я сама там…

Я вытираю слезы – глубокое счастье охватывает меня, какая-то благодарность всем и всему и, главное, этому певцу, который вызвал эти слезы у меня, которая почти никогда не плачет… Красота, ради которой я благословляю жизнь, все страдания, все, все… Я терплю унижения, ужасную усталость, глубокую неудовлетворенность от ужасных условий работы. Я плачу в душе горькими слезами, когда я вижу, что ни времени, ни возможности нет выполнить все, как бы могла, как бы хотела – я несу огромный труд, борьба моя упорна и тяжела, все для того, чтоб увидеть тот «кусочек красоты», который иногда Бог посылает мне как награду за мой труд, за мою глубокую веру в красоту, ее силу и могущество. 

Пой, пой, певец красоты, пой… Дай всем почувствовать красоту, утешь бедных людей…

Акт кончен, занавес медленно опускается, отделяя нас от другого мира. Но я спешу за кулисы, где воздух мне так приятен, где я чувствую себя лучше всего на свете. Я подбегаю к Мажейке и говорю прерывающимся голосом: 

«как хорошо Вы пели, я плакала» (на литовском). …

На сцене рабочие передвигают декорации, выбегают хористки, спеша в уборные, суета…

Мажейка стоит. Крупные капли пота блестят на загримированном лице… «Демон». … Прекрасный, стройный «Демон». Никогда, никогда я не забуду твоего пения и твоего образа. 

Да, и никогда не услышу, не увижу этого «кусочка красоты»… Но он живет в моей душе и я ношу его, как великую драгоценность, большое духовное приобретение.»


              ПРОДОЛЖЕНИЕ БУДЕТЪ. ИСКРЕННЕ ВАШ ВЛАДИМИР Н.

©Edmondas Kelmickas

34. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                                      ЧАСТЬ VIII (продолж. I) 

             Дневник 1937-1938 годов назван Ольгой «Белый крылатый конь» или «Погасший огонь Химеры». В интернет-публикации я также хочу представить лишь небольшие, но яркие отрывки дающие представление о непростой жизни и творчестве моей героини во время очередного творческого кризиса... 

Название тетради-дневника. Надпись рукой О.И. Дубенецкене-Калпокене.
Название тетради-дневника. Надпись рукой О.И. Дубенецкене-Калпокене.

            «Бессвязно пишу – мысли сбиваются, голова затуманена. Что-то в душе родится опять – смутно думать о «души путях». Думаю иногда. И грустно, и сладко. Редко пишу дневник – потому что редко мечтаю. Если не создала счастье – жизнь моя не будет богатой. Если не буду иметь вторую, таинственную жизнь – будет плохо. Надо создать опять мир скитаний, образов… и жить в нем рядом с реальной и жестокой жизнью. Ведь эта моя вторая жизнь только и поддерживает меня в мире материальном, где так много глупости и так много страданий…»

«...Виктория ушла, оставив мне сладкую, никогда не проходящую боль, которая томит меня и долго будет томить. Чувствую в воздухе ее присутствие, уже она где-то близко, где-то тут. Но я не вижу ее и образ теряется в тумане.

Скоро увижу тебя, моя Муза, которая редко посещает меня. 

Было ли? Не есть все грезы, сновидения…

Вот совсем как наша жизнь – жизнь есть сон. Принять надо все, как проходящий сон. Был – растаял, исчез. Реальна боль. И то, временно все, все иллюзорно. Но иллюзия прекрасна! Идет дождь, гроза уносится…Тепло.

Collapse )

33. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                                      ЧАСТЬ VIII. 

              Пришло время поговорить о литературном творчестве нашей необыкновенной героини Ольги Ивановны Шведе-Дубенецкене-Калпокене. Ее литературное наследие включает в себя немалую эпистолярную часть, 25 новелл и дневники, хранящиеся в частной коллекции Эдмондаса Келмицкаса (Вильнюс). Сохранились 4 тетради: 1. 1906 - до 1914 гг., 72 стр.; 2. 1937-1938 гг., 34 с.; 3. 1941-1948 гг., 300 с.; 4. 1948-1954гг., 90 с. Всего 499 страниц рукописного текста на русском языке. Также, «История двух экземпляров», лирическое иллюстрированное повествование-дневник О.И. Шведе и Л.П. Брюлловой, за примерно 1890 — 1915 гг., сохранилось всего сто с небольшим разрозненных страниц, хотя изначально существовало более 500. Публикацию всего литературного наследия планируется издать книгой, а в интернет-публикации я хочу представить лишь небольшие, яркие отрывки наиболее полно характеризующие Ольгу Ивановну как личность разносторонне одаренную и не лишенную литературного таланта...

                   1941 г. Новелла 1. Дневник «Священная жертва».

«Воздух был тяжел и душен. Где была гроза, темное небо заволакивалось низкими облаками… В саду было тихо, чуть слышно шуршали жесткие листья кукурузы, бесшумно осыпались осенние розы – белые, темно-пурпурные, бледно-розовые… Лепестки усыпали дорожки… Соловей не пел, но казалось вот-вот запоет… Такой был теплый вечер, как будто бы весна!..

«О, если б Диос был бы здесь, сейчас, вот где, где он!» - думала Антея. Ее душа трепетала, и ее расцветшее тело, со смуглой бархатной кожей, тяготило ее… Но Диоса не было. Она спустилась к озеру, взглянула наверх, в небо – пролетали дикие гуси, серые и белые – шум крыльев и их крики донеслись до Антеи.

«Гуси пролетают», - та знакомая сладкая боль пронзила ее душу. Она молча стояла, мысли плыли туда, расплывались, не останавливаясь… Она думала и не думала, так, грезила… Вся тоска, вся печаль, жажда радости – все, все еще больше нахлынуло… «Радости, радости!» - кричала ее душа. Но радости не было.

Повинуясь какому-то толчку, она повернула голову – вдали, в тумане видится знакомый, такой знакомый силуэт. Сердце заколотилось, слезы выступили на глазах. Она стояла и смотрела. Как радостно-больно стало душе.

На горизонте сверкали молнии и воздух был тяжел и душен.

Диос повернулся. «Ты, ты» - сказал он и лицо его осветилось такой знакомой любимой улыбкой. Антея быстро пошла навстречу. Они остановились друг против

друга. Протянули друг другу руки и смотрели в глаза друг другу. Из глаз их протянулись светлые лучи и соединились. Теплота дрожащих рук и эта неподвижность еще больше волновала их.

«Розы осыпаются», - сказала Антея, а хотела сказать: «Я люблю тебя, я люблю тебя….» «Дикие гуси пролетают», - сказал Диос. Что он хотел сказать – Антея не знала.

«Как ты красива», - сказал он. «Как ты строен», - сказала она.

Она подумала: «Уйдем с тобой, мой милый возлюбленный», но сказала: «Дождь начинается». Крупные капли дождя упали с шумом на листья. Дождь был теплый и радостный. «Возьми мой плащ», - сказал Диос и накинул свой белый плащ на радостную Антею. «Его плащ», - подумала она, кутаясь в него. Ей казалось, что она королева в белом волшебном плаще. Они пошли, дождь лил веселый и шумный. Счастье пело в душе Антеи и она шла гордо, высоко подняв голову к небу. «Быть может мы зайдем в старую харчевню и выпьем там вина», - предложил Диос. «Да, да, ведь мы так давно не видели друг друга», - проговорила Антея… Когда они вошли в харчевню – она была полна народу.

Им принесли вина. Антея с радостью припала к чаше – и божественный напиток как огонь пролился по жилам. На сердце стало легко и радостно, радость трепетала в душе. Слегка порозовевшее лицо Диоса было (неразборчиво). Они стали много, много говорить, обо всем, только не о своей любви. Нити протянулись и связали их. Антея все еще не верила своей радости… Было ли, было ли? «Есть, есть, было» - думала она и надо было верить. Диос долго рассказывал об отце – старом рыбаке.

Антея шутила, вино кружило голову – жизнь сверкала в их глазах…

«О, вино! Ты всегда давало мне столько сладостных и страстных минут», - думала она. Диос сказал: «Я буду пить всегда с женщинами, мужчины грубы и любят браниться». «Пей со мной», - подумала Антея. «Ты действительно прекрасна», - сказал Диос. «Ужель?» -подумала Антея, ощущая свое осеннее тело… «Я ему нравлюсь» …

«Мне некого было любить это лето», - сказала она. «Я этому не верю», - сказал Диос. «Нет, нет…но зато теперь» …

Харчевня опустела, надо было уходить. Они встали. Дождь перестал. Ночь была тепла и радостна. Антея чувствовала, как все тело струится теплой волной счастья… Так, до кончиков пальцев ощущала она полноту радости. Она спросила: «Ты получил те 13 роз, что я послала тебе?» «О, да». Он поцеловал ее руку. Я хотел поблагодарить тебя, написать несколько слов, но не написал». «Как жаль, - сказала она, - а я так хотела бы получить, зачем ты так не сделал?» «Я был так доволен, ведь 13 роз – это мое число…но я не написал». Антея подумала, как она была бы счастлива получить эти немного строк. Но что же, не было их. «Когда ты приехала?» «Давно», - ответила она. «Отчего тебя не было видно?» «Я работала в саду», - ответила она. «Так куда мы, домой?» - спросил Диос. «Домой», - ответила Антея. «Куда домой?» «Конечно к тебе, ведь я все еще люблю тебя», - сказала она.

«Мне нравится такая откровенность» «Почему мне не быть откровенной? Я хочу посмотреть твой домик. Ведь однажды летним вечером я ходила туда, в эту улочку. Сад твой зарос, я не узнала его! Твое окно было освещено, я хотела зайти, его потушить лучше на ночь». «Да, так лучше», - ответил Диос. «Я работал, я чинил сети отцу». Он взял ее за руку, и они вошли в безмолвный сад, такой густой, темный… Пахло листвой, травой, а вдали был домик, где Антея так бывала счастлива!

«Было ли?» - подумала она. «Есть, было». Тихо вошли они в дом. Старая мать Диоса спала. Антея вошла: «Лазурное царство», оно было там. А вот и ложе, все покрыто красными розами. Все так знакомо, так бесконечно дорого.

Диос раздел ее и понес на ложе. Она протянула ему губы. Его поцелуй – О, его поцелуи! – Неизъяснимое наслаждение охватило ее. Они излучали свет горячих тел, трепещущих от страсти. Их объятия были жгучи, буйны, как этот осенний воздух, эта душная, грозовая ночь… «Ты самый красивый», - сказала она и гладила его лицо, целовала глаза… Положила голову ему на грудь, слушала биение его сердца… Они говорили друг другу то и это, слова звучали так хорошо и так мило… «Как ты хочешь?» «Не хочешь?» Опять эти объятия. Антея сжимала его в своих сильных руках – ей казалось, что она никак не может выразить ему своей любви… что он почувствовал только лишь ее силу, что перелилась бы она в него – чтоб он сам почувствовал, что есть сильная, настоящая и могучая любовь.

Ласки их были мучительны и сладки. Изнеможенные они заснули. А утром, проснувшись, Диос сказал: «С добрым утром». Это было ласково.

«Беги домой», - сказал он, я должен идти работать. Быстро обняв Антею, накинул покрывало. Они не поцеловали друг друга. Ночь прошла. Наступил день.

Антея быстро шла… Солнце тепло грело в это утро. А утро смеялось. В душе Антеи пели птицы. На тропе рос синий цветок – она хотела сорвать его – пожалела. «Пусть цветет – жизнь так прекрасна. Он живет момент – но пусть солнце ласкает его хотя бы момент – ведь мы так похожи!» Она прошла мимо.

«Виктория, Виктория, Виктория». Пишу «Виктория?» Ты похожа на нее.

Вот в это осеннее утро я написала эту новеллу, для тебя, чтоб скоротать время. Эти душные дни волнуют меня – в природе осень, но какая богатая осень!

Мне кажется, что я буду работать. Моя Муза со мной. Виктория близко где-то.

Душа кричала о радости – и радость дала мне природа – солнце!»

=========================================================

        «Я думаю о Гамсуновской повести: «Виктория», которую я так люблю! Как она мне близка! Как понятна! Время от времени я пишу сама маленькие новеллы, мне одной понятные и мне одной интересные…Какие-то отрывки, мечтания… И в них я взяла два имени Ганса и Виктории и с этими образами я сроднилась, сжилась и они для меня, в моей второй жизни, мечтательной, вполне реальны. Они живут, мыслят, чувствуют, как я, это мною созданные образы…»

          Сегодня мне опять захотелось написать одну из таких новелл – отзвуки моей мечтательной жизни… 

      Новелла весенняя. 10 мая <1942 г.>. Дневник «Священная жертва». 

В это весеннее утро, такое золотое, светлое, с нежно-голубым небом, ярко-весенней травкой – Ганс вышел от Виктории. Они с Викторией провели странную ночь. Всегда далекие друг от друга, самим себе непонятные, не знающие, никогда не могущие разобраться в своих чувствах – они временами сближались и дружески, и любовно. Ганс, который в Виктории видел свою Музу, светлый луч, частицу себя – всегда тосковал о ней, но Виктория была конечно не та, которую он выносил в своих мечтах и по этому часто не найдя в ней того, что хотел бы – Ганс надолго покидал ее, не видел, не искал общения с ней. Но случалось так, что какой-нибудь вечер, то осенний, то весенний вдруг обоих захватывал невыразимой силой и они, влекомые друг к другу, снова были вместе и как бы читались друг другом, чтоб вновь оттолкнуться, надолго, как чужие, и даже временами как враги.

Эту ночь Виктория была иная, не та… Она была, как всегда, как будто и друг, но что-то новое появилось в ней: бурное, страстное. Дикое… Это удивляло и пугало сосредоточенно углубившегося в себя Ганса. В ней было столько настойчивости и жадности к ощущениям, что Ганс спрашивал себя: «Что с ней произошло и почему теперь, когда он уже не любил ее так трепетно, как раньше?» Он в первый раз услышал, как она так интимно, полушепотом назвала его по имени: «Ганс, сядь около меня». И это имя его было так произнесено, что Гансу показалось музыкой, далекой нежной музыкой.

Ее объятия были бурны, она была прекрасна, и своей страстностью даже унижала Ганса, которому это показалось и страшным, и приятным, хотя и ошеломляющим, наслаждением.

«Ты мой», - сказала Виктория. Гансу показалось, что он ослышался. Виктория ли это? Было радостно и было непонятно. Да, Виктория это сказала. И Ганс подумал, но не сказал: «Я твой, Виктория, милая, милая», - думал он…

Вспоминая это все он думал: «Ах, если б это было раньше, когда я тебя так любил!» Хотя и теперь в объятиях ее он с горечью и страданием повторял: «Я люблю тебя, я люблю тебя». А потом ненавидел себя за эти слова, страстно себя ненавидел. А сейчас воздух был нежно-весенний, и Ганс шел не спеша, напевая стихи о весне, о синеглазой девушке с нежными руками. Деревья за забором покрылись зеленым пухом, кричали петухи, и где-то на реке гудели пароходы…

Ганс знал, что долго, долго он должен будет разбираться в себе, пока не найдет нужной и главной мысли…

Виктория, Виктория, Виктория…»

               В своем дневнике (1906 - до 1914) Ольга уже окончив гимназию и будучи ученицей известных живописцев пишет:  

             «В Петербурге начиналась весна, чудная, поэтичная весна, я с грустью расставалась с весной, которую так долго ждала, которую приветствовала всей своей душой. Белые ночи только что начинались, уже горели довольно поздно весенние зори и снова я с грустью, с болью смотрела на зеленоватое небо, на синие тучки, на бледные звезды…

Я думаю, всегда весна будет будить в моей душе какие-то грустные нотки, какое-то тяжкое сожаление о чем-то далеком, чудном и ясном…

Я люблю весну, нашу, северную и Петербургскую в особенности, я люблю белые ночи, легкую окраску деревьев, воробьев, первых ландышей. Я радуюсь весне, я ее жду, но она давит грудь мою, она будит во мне то, что за зиму засыпает, будит мое прошедшее, чудное, светлое, будит эти воспоминания, которые терзают мое сердце, заставляют страдать глубоко, глубоко…

Я привязана к Петербургу: мне дорог наш Васильевский Остров, наши линии, наша серая, гордая Нева, наша солнцем налитая набережная…Я люблю вечера в Петербурге, теплые, светлые, майские… Я обожаю их… Гудят вдали пароходы, и ночь, жемчужная белая ночь, как белая, чистая царица, неслышно налетает и тихими крыльями осеняет Петербург. В белую ночь Петербург божественен, в белую ночь вы поймете его красоту, его тайну, его душу, его поэзию. Многие мои знакомые южане удивляются моей любви к Петербургу, удивляются, не могут понять. Им он кажется холодным, не уютным, скрытным… Да, я их понимаю, нужно родиться в нем, сродниться с ним, врасти в него. Одним он открывает свою душу, свои много видят в нем красивого, утонченно-поэтичного и величественного. Я сроднилась с ним, я люблю его, как что-то близкое, родственное моей душе, оторваться от него не могу. Так я люблю его гордый вид, в тумане теряющийся Исакий, блестящий Невский проспект и далекие, серые линии Васильевского Острова. 

             Теперь, сидя в тайге*, в глухом девственном лесу, я чувствую, как душа моя рвется к нему, к любви, которую я почти не видела, которой наслаждаются теперь другие, не я…

В первый раз я еще теряю ее красоту…  

И это дало себя почувствовать - я тоскую по ней. И меня тянет к ней, я с силой заглушаю эту боль, я не даю страданиям разгуляться и губить меня… 

И вот в такую весну я должна была уехать добровольно, по собственному желанию, по какой-то жажде увидеть новое… Жажда к новому истомила меня, сожгла и я решила ехать. 

В Павловске, где жили наши, весна была обаятельна. Парк был весь нежно-зеленый, цвели подснежники, было тепло…Я, приезжая, ходила с Таней <Татьяна Шведе - сестра> и с ее собакой Пэлем гулять далеко - далеко… Уже жаворонки звенели в воздухе и благоухали свежие распустившиеся почки старых лип, тополей и нежных березок.» 

*Оленька Шведе примерно в 1906 г. путешествовала в Манчжурию с Ольгой Евгеньевной Кринской, за впечатлениями, как бы «на этюды»...

Путевые записки ее, написаны талантливо, живым языком, впрочем судите сами:  

«Впереди долгий, долгий путь…

Рядом с нами в купе были три господина, сильно походившие на коммерсантов. Один из них полный, с красным лицом, маленькими серыми глазками и хитрой, плутоватой улыбкой – это, как мы узнали позже, был граф Кайзерлинг*, занимающийся китовыми промыслами. 

*Граф Кайзерлинг Генрих Гугович (1866-1944), российский морской офицер, предприниматель, создатель Товарищества под названием «Тихоокеанский китобойный промысел графа Г.Г. Кейзерлинга и Кº».

Граф Кайзерлинг Генрих Гугович (1866-1944).
Граф Кайзерлинг Генрих Гугович (1866-1944).


      







     

 




Затем его спутники, некто Шоргитейн, высокий, длинный, с узкими еврейскими глазами и широкими плоскими ушами (Оленька запечатлела его в акварели, правда несколько изменив прозвище).

Акв. О.И.Шведе. Ок. 1906г.
Акв. О.И.Шведе. Ок. 1906г.

 Он был агентом одного из пароходных обществ Владивостока. И третий его компаньон, датчанин, некто Вассард, лицом похожий на овцу, молчаливый и тоже длинный, тонкий. Все они разговаривали по-немецки, часто ели, часто пили и всегда оживленно смеялись. Следующее купе занимала дама лет 40, полная, с лицом, походившим на мордочку мопсика. Голос у нее был тоненький и сильно отдавал немецким акцентом. Она ехала к мужу в Якутск, и долго с сожаленьями и вздохами рассказывала, что ей придется купить тарантас, что ей страшно ехать, но муж ее скучает без нее и просит, чтоб она приехала.

Соседнее купе с нами было пусто, а следующее за ним занимало генеральское семейство, состоящее из генерала, его жены и дочери. Генерал был маленького роста, очень полный, с бабьим, бритым лицом и отвисшей губой. Он всегда говорил важным голосом, часто выходил на станцию и снимал виды Кодаком. Жена его, еще красивая, с большими серыми глазами, смуглая, полная противоположность дочке – та бледненькая блондинка лет 16. Семейство было почтенное и симпатичное. Рядом с коммерсантами помещался жандармский полковник. Нос у него был красный, и сам он был зело (неразборчиво), но в общем симпатичный. Вот все жители нашего вагона. Быстро познакомились друг с другом и мы с Кринской сошлись больше других с компанией коммерсантов, оказавшимися людьми интеллигентными и симпатичными, а также с генеральским семейством. Одно из удовольствий было стоять у окна и смотреть на быстро сменяющиеся пейзажи. Утром мы были уже в Москве. Я с любопытством смотрела из окна и удивлялась громадному количеству церквей. Прежде всего, меня неприятно поразили мостовые и извозчики. Мостовые ужасные, вымощенные громадными булыгами, сплошь усыпанные шелухой от подсолнухов, грязные, оплеванные. Мы водрузились в наемное ландо, завалились громадным количеством картонок, чемоданов и с грохотом тронулись на Курский вокзал. Привыкшая к ровным, прямым улицам Петербурга, я удивлялась горам Москвы. Едешь, точно на американских горках, извозчики гремят, трамваи скатываются вниз… С вокзала мы отправились в Третьяковку.» (О посещении Третьяковки см.: https://brodiaga64.livejournal.com/3837.html  

Далее, Оленька описывает Владивосток начала XX века с наблюдательностью прекрастного натуралиста и бытоописателя: «...Нас встретил на одной из станций муж Кринской* и долго изумлялся нашей худобе и замученному виду, обещая нам привольную жизнь в тайге, где люди, по его словам, полнеют не по дням, а по часам. Чем ближе мы были к Владивостоку, тем сильнее было общее волнение, все возились с чемоданами, лица раскраснелись… Везде только и слышно было о Владивостоке. Кайзерлинг напевал свою песенку. Длинный с Вассардом обрядились в котелки. Мы тоже оделись, увязав все 13 чемоданов. Я бегала к окошку, радовалась приезду… Кайзерлинг приглашал нас к нему в имение Гандашаково, час езды на пароходе от Сучана, бухты Находки, там у него жиротопильные заводы. Приглашал посмотреть на ловлю китов, оных стреляют из пушек. Вот уж станция «Первая речка» и, наконец, мы въехали во Владивосток, переехав главную улицу Светланскую.

*Кринский Константин Григорьевич, золотопромышленник, инженер путей сообщения (РГИА: Шифр: Ф. 1102 Оп. 2 Д. 845, Кр. даты: 19 апреля 1915).

Радостно вылезла я на платформу, оглядывая корейцев-носильщиков с деревянными подставками на спине. Головы у них довольно крупные, смуглые, плоские лица. Тут же сновали китайцы-кули. Вещи наши перетащили в гостиницу Grand Hotel. Крендель я бросила через забор в садик. Попрощались с нашими спутниками и отправились в гостиницу. Поднялись по лестнице и зашли в свой номер, состоявший из двух комнат. Одна из них большая, с мягкой мебелью и ковром. С нее был виден вдали порт, мимо, по улице Алеутской, ехали извозчики, подымались в гору возы китайцев, вообще довольно оживленно было. 

Спать было зело неприятно без простыни, под сомнительной чистоты одеялами, в душной комнате. Утром Кринский повел нас смотреть Владивосток. Меня очень интересовал китайский базар, и я просила его свести нас туда. Масса маленьких лавочек, заваленных бананами, разными овощами, рыбами, устрицами…Тут же продавались одеяла ярко-красные с распростертым тигром, довольно наивно вытканным на них, затем китайские одежды, мяо (пальто), куртки, наколенники, брюки, туфли… В клетках громко пели маленькие, светло-желтые канарейки, попугаи… Китайцы громко взывали из-за прилавков: «Мадама, бананы, мадама, бананы!» Звуки улицы, гортанно-носовой говор китайцев, мычание мулов, крик птиц смешивались в какой-то пронзительный шум. Между толпой шныряли маленькие китайчата с носилками на спине, они осаждали нас со всех сторон, крича: «Мадама, работа есть?» «Цуба, цуба», - говорил Кринский, отталкивая их в сторону. Длинные вывески с черными большими китайскими иероглифами болтались со всех сторон. С базара мы пошли в порт, посмотреть океан. С высокого берега открывался вид на суда, неподвижно стоящие в темно-бирюзовых волнах океана, на зеленые острова, один из них называется Русским островом… По волнам шныряли китайские лодочки юли-юли, ловко управляемые китайцами. Гребут они одним веслом, движение которого напоминает движение рыбьего хвоста. У берега стоял целый лес мачт китайских джонок. Мы поехали на юли-юли. Солнце купалось в синих волнах океана, который, волнуясь, блистал, как сапфир; тянул морской, соленый ветерок и мы, покачиваясь, быстро неслись по волнам. 

Вернувшись снова в гостиницу, мы переоделись и отправились обедать в лучший ресторан Владивостока – Шуина (ресторация Шуина, Светланская, 34 — прим.авт.публ.). Он находился на берегу моря, потолки были стеклянные, так что можно было видеть бухту во всей ее красоте. На закуску были поданы устрицы небывалой величины, крабы, сготовленные с каперсами, с пикантным соусом, потом, отдельно, крабовые ноги… Пили шампанское, но обед был мало оживлен, я стеснялась несколько, Ольга Евгеньевна молчалива, как всегда, так что усилиями Константина Григорьевича и его знакомого поручика Креминского не удалось нас расшевелить. В маленьких, подвешенных к потолку клетках, пели маленькие, пушистые канарейки. Сам хозяин Шуин, толстый, оплывший, ходил тут же, отдавая приказания лакеям. 

В китайский театр нам не удалось попасть, кроме того, нам отсоветовали идти туда, т.к. по словам очевидцев – воздух там до того удушлив от табачного дыма, до того визгливая музыка, что больше пяти минут нельзя высидеть. Мне отчасти было жалко, что я не побывала там.

Владивосток мне в общем понравился своей оригинальностью. Он лежит на горах, так что улицы его имеют частые крутые спуски или подъемы, дома имеют такой вид, будто сшиты на живую нитку, на время, лишь бы прожить в них. После погрома (восстания) (имеется в виду, видимо, восстание рабочих 1905 года) осталась масса обгорелых домов, которые или стояли почерневшие, уныло глядя на улицу, или постепенно обстраивались. Церкви только две кроме полковых. Заходили в лавки китайские и японские. В китайской купила я себе мяо и еще кофту китайскую, там же покупал Константин Григорьевич костюмы для нашего бонки (слуги). Китайцы ленивы несколько показывать товары, но, в общем, любезные. Оттуда мы отправились в японскую лавку, где я купила себе японский голубой шарф, а Константин Григорьевич подарил мне кошелек, сделанный из кожи жабы. Там были прелестные японские киримоны (другое название кимоно) и меня так тянуло к ним, но денег было мало и издержаться много не хотелось.

На следующий день, побывав на разных улицах Владивостока (Китайская, Алеутская, Светланная), мы пошли обедать в Международный ресторан. Он был хуже Шуина. Какой-то маленький, чрезвычайно плохой оркестр, играл жалобно-сентиментальный мотив, скрипки фальшивили, а контрабас гудел одну низкую ноту; мы встретили там Кайзерлинга, который сидел за столиком с статным господином, он подошел к нам. На нем был смокинг, вообще вид торжественный. Я напомнила ему о кренделе, и мы опять посмеялись на эту тему. Мне очень хотелось попробовать устрицу. Но Константин Григорьевич отсоветовал, т.к. я ни разу не пробовала их есть. В гостиницу к нам приходили знакомые Кринского инженеры-технологи, путейцы, и мы вечером довольно оживленно пили чай, слушая рассказы гостей. А вечером, когда все расходились, я шла к окну и вглядывалась в темную даль улицы. Освещенные электрическими фонарями елки, дом, как сказочный дворец, живописно стоящий на горе, внизу темная улица, освещенная тусклыми фонарями…»

«...Мы поехали дальше. Глушь кругом, перебегают дорогу маленькие, полосатые зверьки вроде белок – бурундуки. По бокам лес, не тронутый, густой, весь перевитый лианами, диким виноградом. Иногда было жутко: вдруг тигр ринется из лесу на нас – мы не гарантированы от этого во всяком случае. Ольга Евгеньевна трусила порядочно и все поглядывала по сторонам. Мы отъехали далеко вперед, оставив Константина Григорьевича позади. И вдруг нам сделалось страшно: «Ямщик, подожди, не гони так», - сказала я. Тот остановился. Мы вдруг заметили змею, свернувшуюся на корнях дерева у дороги. Она была черная с желтыми кольцами. По-видимому, поела хорошо и спала. Ямщик наш, соскочил с козел, и взяв палку, треснул ее по голове. Змея взвилась. Еще удар. Голова ее раздробилась и она, извиваясь в предсмертных конвульсиях медленно сползла с дороги. Длинною она была около сажени. Я с отвращением следила за ее движением. Вдруг сверху, с сопки, послышался шум, треск ветвей и комья земли покатились вниз. «Ай, что-то крупное валится!», - проговорила, испугавшись, Ольга Евгеньевна и мы велели ямщику ехать обратно. Нам немного удалось отъехать, т.к. Константин Григорьевич уже подъезжал к нам и начал ругать нашего кучера, за его поспешность. Мы проезжали большим перевалом, на вершине которого стоял столб, на нем много подписей, вырезанных или нанесенных карандашом: «поручик такой-то и т.д.» Мы тоже оставили подписи и поехали вниз. Остановка должна была быть в деревне Новороссии, где живут переселенцы, из малороссов Черниговской губернии. Там нам пришлось остаться на ночевку, т.к. дело было под вечер и ехать поздно с нагруженными тарантасами было далеко не безопасно. 

Ночевали мы в хохлацкой хате, выбеленной и очень уютной. Хохлушка, славная баба, накормила нас картошкой с салом, дала нам молока. Вообще, здесь переселенцы народ зажиточный, в достатке и приветливый. Мы пошли прогуляться на реку. Вечер был теплый. Солнце заходило и его мягкий, золотистый свет скользил по сопкам, по деревьям и крышам хат. Речка небольшая, мелкая струилась по галькам и что-то пела, весело поблескивая чистой, холодной водой. Я восхищалась горами, весело скакала с одного бревна на другое. Солнце зашло и, глянув на горы, я удивилась чистоте красок. Горы были лиловые, а на них остановилась длинная розовая тучка. Небо бледно-голубое склонялось над ней… «Боже, как красиво!» - подумала я, вдыхая вечерний свежий воздух…

На следующее утро мы тронулись снова в путь. Я рада была, что ночевок больше не будет и что мы теперь прямо поедем на Фанзу. Дороги делались отвратительными. На одном из лесных мостиков, сломанных и сгнивших, лошадь из тройки Константина Григорьевича споткнулась и упала под мост через голову. Быстро подрезали постромки и вытащили ее из глубокой канавы. Мы были верст за 10 от деревни Бровничи (тоже хохлацкая деревня), как снова произошла задержка. Наша тройка опять отъехала вперед и недалеко от Бровничей остановилась подождать тройку Константина Григорьевича. Мы ждали-ждали, но они не показывались. Ольга Евгеньевна начала беспокоиться, а я злилась, что мы никак не попадем в Сушкино. Мимо ехавшие мужики рассказали нам о наших отставших: сломался шкворень. Мы решили поехать в Боровичи, где подождем приезда Константина Григорьевича. 

«Опять остановка. Когда же мы наконец приедем!» - с тоской думала я, сидя в уютной, чистой избе крестьянина Воронъ-Ковалевского. Сам он молодой, с русой бородкой, был навеселе по случаю приезда тестя. Но кто привел нас в восхищение, так это его жинка. Высокая, стройная, красиво сложенная, с миниатюрной головкой. Сама смуглая, глаза серые, с черными ресницами и черными бровями. Нос маленький, орлиный. По пропорциям она сильно напоминала Малявинских баб: маленькая голова и длинное туловище. Но вот приехал Константин Григорьевич и, найдя у хозяина запасной шкворень, велел его прилаживать. Брат Воронъ-Ковалевского, охотник, повел нас смотреть его новый дом. Мы вошли в новую избу, чистую, светлую. У окна сидела его баба с толстым расплывчатым лицом, держа на коленях ребенка с большими темными глазами. На кровати спал другой, белокурый, под полушубком отца. Ульян со вкусом рассказывал про свои дела, подробно показал нам свой сад с молодыми деревцами, просил посидеть, выпить чай, но мы спешили ехать дальше. Он снял со стены фотографию, где он был изображен с другими охотниками и убитым им тигром. Тарантас наш починили, и мы снова двинулись в путь. Нетерпение наше по мере приближения к Фанзе возрастало. Мы доехали до станции Сицы, где строился наш дом и от нее оставалось десять верст до Фанзы...» 

«...Изредка попадались корейские фанзы, русские поселки, заимки. Вот Хохловка - малорусская заимка. Один из мужиков, Емельян, поил нас молоком. Жара увеличивалась. Боясь загореть, я прицепила носовой платок над носом. В долине цветы всех тонов, темно-красные, розовые, белые; издали они походили на розы. Попадались красные лилии, разбросанные там и сям, как кровавые пятна; алел малиновый шиповник, и запах сладкий носился в нагретом воздухе, слегка кружа голову. Скоро показалась Макарова сопка, Чертов утес, Сенькина шапка… Вдали, к морю синели две отдельные горы, в виде конусообразных вершин - Брат и Сестра. Мы подъехали к реке Сучану. Довольно широкая по сравнению с нашими многочисленными реками Сицани, с быстрым течением голубых вод - он мне очень понравился. На другой его стороне находилась фанза китайца-перевозчика. «Вы не поезжайте, Ольга Ивановна, на лошади через Сучан, - сказал Измайлов, поезжайте с Ольгой Евгеньевной в лодке, а я вас щелкну аппаратом». «Ну», - промычала я, подъезжая к реке, меня так и подмывало поехать через нее, но я послушно слезла с Беленькой и вошла в челнок Коди. Измайлов щелкнул нас, и мы переехали на другую сторону, где я снова взобралась на лошадь. Поехали широкой долиной… Трава была высокая, сочная, с самыми яркими цветами. Вдали уже виднелась гора, у подножия которой расположен вал китайской крепости. Тройка наша состояла из слабых лошаденок, зело неприглядных… они устали и еле волочили ноги. Только Беленькая по-прежнему, бодро несла меня вперед. Вот уже видна корейская деревня, где жил корейский богач Николай Ким. К нему мы и ехали по его же приглашению. 

«Куда ехать?» - спросила я Измайлова, въезжая в корейскую деревню. Он указал на высокие ворота, и мы подъехали к ним. Целая гурьба девушек в пестрых костюмах, смуглые, с черными гладкими волосами, узкими живыми глазами. Платья у них довольно красивого покроя: короткая талия и пышная юбка - кринолином. Цвета самые яркие: изумрудно-зеленый, алый, шафрановый, темно-голубой, кирпично-красный…Девушки заплетают косы, а замужние делают круглую шишку на лбу из волос. Мужчины женатые делают шишку на макушке, вкалывают коралл в нее и одевают вокруг лба повязку черную, белую, розовую или голубую, неженатые носят волосы, расчесанные на пробор и заплетенные в косу. Одеваются они в белые костюмы: кофту и шаровары, завязанные у щиколотки. Туфли сплетены из веревок. «А вот и Ким», - сказал Измайлов, указывая на подходившего к нам корейца. Я с любопытством оглянула его. Он был небольшого роста, полный, с проседью. Одеяние у него было европейское: на голове котелок, китель, жилет, часы с цепочкой, брюки и корейские туфли. В руках тросточка. Мы поздоровались с ним. Взяли наши аппараты и начали снимать. Дети всех возрастов, одетые в яркие одежды, с туго заплетенными косичками, смуглые, как жуки, высыпали на двор. Мы щелкнули их. Хотели снять женщин, но те жеманились и не хотели выходить. Стоило большого труда старику Киму их выпроводить из фанзы и выстроить в ряд. Одна из них, очень хорошенькая кореянка, с чудными зубами, живыми глазами долго смеялась и не хотела идти. Мы сняли и ее. Фанза Кима была лучше других. Крыша черепичная, окна обтянуты тонкой бумагой, на полу циновки. Ким хорошо говорил по-русски. «Пожалуйте в комнату», - звал он к себе. Мы вошли в маленькую комнатку, устланную циновками. На полу, сидя по-турецки, сидела «бабушка» Кима, пожилая кореянка, со сморщенным лицом и курила длинную трубку. Вид у нее был гордый и неприступный. «Ну, Ким, чем будешь нас угощать?» - спросил Измайлов, усаживаясь на пол. «Вот сейчас дадут кушать». Кореянка с удивлением смотрела на мой костюм и, по-видимому, недоумевала женщина или мужчина перед ней. Наконец мы все сели на пол и нам принесли маленькие столики, уставленные кушаньями: были яйца в крутую, куски поджаренного сала, вареные булки (тесто не пекут, а варят, с виду они похожи на просфиру) и чай. Ким с женой ел что-то другое, коноплю в масле и еще какие-то странные кушанья. Мы с аппетитом ели и вареные булки быстро исчезли. Ким подарил мне трубку и вообще ухаживал за мной. Он смотрел в бинокль, толкал меня в бок, прося обратить внимание на качели. Я смеялась и шутила с ним. Ким думал, что Измайлов мой муж и не хотел верить, что я «девка», как он выразился. Я сердилась и сколько не говорила, что я девица, он не верил. В фанзу вошла хорошенькая, изящная кореянка и села на стул. «Как ее зовут?» - спросила я. «Окула» (Акулина по-русски) «Это твоя внучка?» «Да». У Кима же был гарем, состоящий из 22 жен. Сам он был крещеный и, судя по его рассказам, его крестили насильно, ибо раньше можно было жить корейцам в Манчжурии только крестившись. Крещеные обыкновенно должны были стричь волосы. Ким рассказывал, как он остригся и как потом отрастил «маленькую шишечку», но пристав Макаров велел ее отрезать. Мы очень весело провели время в фанзе, даже кореянка смягчилась, сделалась приветливее. Мы пошли на двор, где сняли Кима с семейством, затем отправились на вал крепости. Жара измучила меня, я шла без всякого удовольствия, по обязанности. Вал крепости высокий, поросший травой. Он идет полукругом до реки Сучан; в середине его находится корейская деревня, видны вспаханные поля, работающие на них корейцы. «Помните, Ольга Ивановна, как Вы здесь чуть не свалились с лошадью в овраг?» - спросил Измайлов. «Да, помню», - ответила я, взглянув вниз… Мы пошли обратно. Недалеко я увидела маленькую корейскую молельню, окруженную забором. Мы спросили Кима, можно ли войти туда. «Можно, можно», - закивал он головой. Мы вошли. На жертвеннике, покрытом пылью, лежали тонкие палочки (их зажигали перед ним), висели красные тряпки. Видно было, что она или вовсе не посещается или очень редко. Стали собираться домой. Ким с семейством проводил нас. Я села в тарантас, верхом поехал Измайлов. Засветло мы вернулись домой...» 

ПРОДОЛЖЕНИЕ БУДЕТЪ. ИСКРЕННЕ ВАШ ВЛАДИМИР Н.

©Edmondas Kelmickas

32. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                                      ЧАСТЬ VII (продолж. VI).


            Следующая знакомая и учитель Ольги, находившаяся в этот период в Берлине была балерина Ольга Осиповна Преображенская (1871 – 1962). Первое найденное мной объявление в газете «Руль» о ее появлении на берлинской сцене было от 7 июня 1921 года. Цитирую: «Назначенное на 7 июня совместное выступление Ольги Осиповны Преображенской и Александра Дмитриевича Александровича поистине праздник среди невеселых наших будней. Славное имя балерины и заслуженной артистки Мариинского театра Преображенской неразрывно связанно с именами Чайковского и Глазунова, зиждителей нашей балетной музыки. Ибо музыка – стихия артистки. Из духа музыки возникли и те пляски, которые она исполнит на этот раз: пьесы Шопена и Грига воплощенные в движении. Мы вновь соприкоснемся с большим техническим её мастерством, насквозь пропитанным трепетом чуткой души. 

03.06.1921. Руль. №163, стр.5.
03.06.1921. Руль. №163, стр.5.

03.06.1921. Руль. №163, стр.5.

             О том, что значит для нас, изгнанников, Александрович певец русской сути, его на редкость обширная и утонченная музыкальная восприимчивость, проникновенность и благородство в толковании вокальных текстов – уж не приходится сегодня говорить; он – родной каждому из нас, «плавающих - путешествующих». Петь он будет Римского, Танеева, Рахманинова, а перед плясками Грига – ино песни Грига. Андрей Левинсон

           Отзыв на прошедший концерт О.О. Преображенской и А.Д. Александровича был более чем великолепен, критик был тот же:  

Collapse )

31. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                              ЧАСТЬ VII (продолж. V).

           Об еще одном персонаже, так или иначе оставившем след в нашей долгой и запутанной истории, хотелось бы рассказать немного подробнее... Биографических сведений о ней почти нет, больше сохранилось фото, открыток и изображений на полотнах довольно известных художников первой половины двацатого века. Это Елизавета Эмильевна Крюгер (Elsa Krüger или Krueger; 1893, Харьков — 1941?). Ни в одном из серьезных фундаментальных источников о ней никаких сведений нет, лишь в бескрайних интернет просторах удалось найти разрозненные, ничем не подтвержденные сведения о замечательной танцовщице, актриссе кино и одном из центральных персонажей, создававших «Русский Романтический театр». Близкая подруга и модель известной художницы Александры Экстер и актриса, снявшаяся в одном из лучших фильмов Российской империи - "Молчаливые свидетели" режиссера Евгения Бауэра (1914), где Эльза великолепно сыграла аристократическую молодую женщину, влюбленую в одного мужчину, который не может жениться на ней, и она должна выйти замуж за другого мужчину, которого она не любит (и которого любит маленькая горничная, ее соперница). 

Эльза Крюгер. Кадр из фильма "Молчаливые свидетели" режиссера Евгения Бауэра (1914).
Эльза Крюгер. Кадр из фильма "Молчаливые свидетели" режиссера Евгения Бауэра (1914).
Collapse )