June 8th, 2021

40. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                                      ЧАСТЬ VIII (продолж. VI) 

                                     «Гибель Эллады.»  1943г. 

9 мая. Сегодня «Дон Кихот» с Тамарой <Свентицкой>. Иду, иду опять любоваться этой прелестной девушкой, которую я очень полюбила. Послала ей весенний букет. Иногда она чаровала своими arabesque’ами и стремительными пируэтами. Видела Марите, Володеньку, Маршала… После балета позвала Свентицкая к себе посидеть. Пришла и Вероника. Пили кофе и скучно болтали. Вероника житейски многословна. Тамара мила. 

13 мая. Сад в цвету – цветет все – яблони, груши, сливы, вишни, сирень вот-вот зацветет… Повесили свои розовые сердца-сережки… нарциссы белыми звездами благоухают в свежей весенней траве, а кустик незабудок нежно голубеет под кустом сирени…

Трава, яркая, сочная, яблони покрылись бледно-розовым цветением… жужжат пчелы… Милый мой сад!

В работе забываюсь… Но вечером находит на меня такая тоска, такое беспокойство… Кажется, что я что-то теряю, что-то уходит из рук. Такой комок около сердца давит меня и хочется плакать, плакать… Время идет и вот опять эти жестокие мысли о Виктории-Музе терзают мою душу, душа борется и изнемогает в этой ненужной борьбе, все равно не побороть себя, все равно мечта владеет всеми моими чувствами. И все-таки я благословляю эти мучения и эту вечно не допитую чашу, свои иллюзии, свою легенду… Страдаю – значит живу. Лучше страдать, нежели жить в апатии… Я терплю унижения, обиды, стыд, все, все… зато мечта моя всегда со мной, зато сердце трепещет, все объятое огнем, зато иногда радость так заблещет мне, такое золото заструится в теле, в душе молнии блещут – я в благородном безумии, я перед бездной - и я знаю, что, если дрогнет (неразборчиво) – у меня вырастут крылья – и я снова взлечу к солнцу на своем Крылатом Коне.

Франц фон Штук. Инферно (Ад). 1908
Франц фон Штук. Инферно (Ад). 1908

Мне ли бояться бездны, ведь я сколько раз падала в нее и взлетала опять – обновленная, освященная великими страданиями, которые дает только величайшее чувство. О, моя сладостная легенда! Все мы гибнем, но в нашей гибели у нас вырастают крылья!

Виктория, Виктория, Виктория! Мучительное, неразрешенное чувство наполняет душу – Бог поразил меня любовью к моей Музе. О, Господи, как я тоскую по искусству – первая жизнь его уничтожила во второй. Опять знакомый трепет в душе, опять бьет лихорадка и какие незалеченные раны в сердце, и все новые, и новые. 

Радости, Радости, Радости… опять крик души. Но Радость теперь дальше, чем, когда бы то ни было. Родится ли она в этих муках, протянутся ли нити, ах, неужели ты, моя Муза, не поймешь, как испепеляет меня это чувство, как неугасимы, неутолимы мои страдания? Я взываю к тебе опять, моя Мадонна, помоги! Протяни свои деревянные ручки!

«За что? - спросила Виктория, - Почему?»

«Потому, что я вас люблю», - сказал Ганс.  

16 мая. Вчера была на «Спящей Красавице» - Марите танцевала плохо. Весь балет прошел плохо. Было очень скучно смотреть, да и в театре было жарко и душно. Сидела с Вл. Ром. Был и Маршал, сидел где-то со старухами. После балета у Зины была вечеринка с Борисом и Марите, была Ольга, Вл. Ром. и Тамара Свентицкая. Вначале все кое-как было в порядке, а потом все рассорились. Марите прицепилась ко мне, что она не считается с моим мнением, а я ей сказала, что она плохо танцует. Букша с Вл. Ром. поссорился. А Ольга впала в истерику, поссорившись с Зиной. Мне было жаль Зину и Костю, которые так гостеприимно приняли нас, все вышло так некрасиво. Ольгу уже рано утром я увела к себе, потом заснули, и в одиннадцать она ушла. Сперва неважно себя чувствовала, потом стало легче. Ужасно усталой чувствую себя. 

О, когда, когда Радость придет вместе с цветущей сиренью, ароматными нарциссами…

О, Радость, ждать ли мне тебя? Виктория, Муза, о, как, как? Тебя Цербер охраняет и бежать тебе трудно.

Ах, надолго, надолго я разделена с тобой, моя Муза! Услышу ли твой голос… Все, все для тебя! Яблони и груши отцветают, весь сад усыпан белыми лепестками цветов – сирень цветет, белая, голубая, лиловая… Милый, зеленый сад! Проходит красивейшее время… Короткая, прекрасная весна! Стало холоднее, а было несколько жарких дней. Хочу писать портрет Тамары – так хочу, но как все трудно, как сложно! Виктория – ты слышишь? Я зову, зову тебя.

Радости, радости, радости!

18 мая. Сирень цветет… Какая буйная радость охватывает меня.

Радость, Радость, Радость…

Сад наполнен таким ароматом! Сирень так душиста, прохладна! Опускаю лицо в ее нежные цветы, вдыхаю, ароматами весны пахнет сирень… Нежна трава, нежны листья. Расцвели свежие пахучие ландыши… Зеленый сад!

«Сладким запахом сирени,

   Напоен душистый сад…»  <Из романса на слова Петра Гнедича…>

Время струится дольше, душа легка, как птица! Хочется плакать от счастья… Я живу, я дышу, я радуюсь. Месяц май, мой месяц, счастливый месяц! О, сколько радости дал ты мне! Снова хочу писать, силы души проснулись… Жизнь!

«Ir kraujas ir gėlės…» <И кровь и цветы… литовск.>

О, моя Муза, любимая Виктория! Снова, снова я чувствую, как просыпаются во мне творческие силы…

Будь благословенен и день и ночь, май, зеленый май! 

 18 июня

В реальной жизни: алкоголизм Калпокаса, его буйство, разбитая дверь, мои бессонные ночи, недоедание, слабость сердца и отчаяние

Во второй, мечтательной жизни – тоска, грусть и душевная боль. 

Розы в полном цвету – алые, желтые, розовые… Других цветов в саду уже нет. Трава бела, дождя мало. Но мне так мало приходится быть в саду!  

2 июля.

Реальная жизнь – старец пьет каждый день денатурат со своим прихлебателем. Вечное беспокойство – спать почти невозможно, дома дел почти нет, кроме глубокой безнадежности выйти из этого капкана, в котором я мечусь, не находя выхода. Службы не имею – отягощена своими вещами, бежать некуда… Дошла до отчаяния

Жизнь вторая – ввиду есть работы по искусству – но как я буду работать, где? Дома нельзя, как, как! Чем утешу свою несчастную душу? Глубокое отвращение, ненависть и безысходная тоска!

В Качергины не удастся поехать – опять неудача! Куда, куда мне деваться! Зина уезжает, Маруся уезжает, некуда уйти ночевать, спасаться от безумного пьяницы! О, Господи, на что такое страдание мне! Вот несу тяжесть и чувствую, что уже падаю, здоровья нет, силы кончились! ...

Виктория- Муза – кажется я о тебе больше и не думаю. Надвигается катастрофа.  

17 июля

Долго ничего не писала. Реальная жизнь так меня придавила, что забыла про дневник. Дома было ужасно! Не знала куда бежать! Все разъехались… Намучалась. 11 июля справляла именины в Качергинах. Вместе с Ольгой Нагродской, которая очень сердечно и тепло меня приняла и угощала прекрасными обедами и ужинами. Мне очень у них понравилось. Прелестное место. Получила от всех подарки, нянчилась с крестницей Дианой, в общем было хорошо. Рано встала и поехала с Ольгой на пароходе в Ковно. Еле притащилась домой с чемоданом, а дома застала кошмар – так и не отдохнула и не спала всю ночь. И так несколько дней мучений… Забыла о второй жизни, металась в ужасе. Ночевала у Маши. Алкоголизм Калпокаса принимает кошмарный характер. На время запой прошел. И наконец нашли прислугу! О, счастье, рабское положение облегчилось, я уже свободна и мне будет на душе легче. Дом вычищен и в нем появилась жизнь. В пятницу хочу опять ехать в Качергины. Именины Марите, Владимира Романовича и рождение Кости. <...>

Только тоскую о второй жизни, о мечте… Будет ли работа в театре. Скоро увижусь с Борисом – поговорим. Кажется, он хочет ставить «Корсар», этот старый негодный балет. А я, если и буду работать, то маленькие балеты. Слава Богу! Это лучше. Как тоскую об искусстве! Ах, какая страшная, сумбурная жизнь!

 «О, вещая душа моя! 

   О, сердце, полное тревоги,

  О, как ты бьешься на пороге 

   Как бы двойного бытия!»  < Ф.Тютчев> 

27 июля. Была 3 дня в Качергинах, на именинах Марите, рождении Кости и именинах Владимира Романовича. Было неплохо. <...> С Борисом крупно поговорили, и за избранность и доброжелательность, только обижался. На другой день гуляли и он просит меня сделать ему несколько маленьких балетов. Почему же я уже не в восторге, почему не вдохновляюсь? … Потому что почти погасла моя вторая жизнь и потому что Виктория – Муза почти ушла из нее.  

10 августа. Лето прошло, прошли жаркие, последние летние дни… Стало холодно, идет дождь, ветер… И мой отдых прошел. Две с половиной недели я отдыхала, дома было тихо, в саду жарко и приятно. 

Как только началась работа, у «Старца» - началось пьянство, и я так замучалась, так устала от сумасшедших и диких людей. И так опротивела мне эта первая жизнь! И такая тоска по второй, моей настоящей жизни, где нет этого мучительного безобразия, этой грубости. Если придется работать по искусству, как смогу я работать, как, где? Опять этот ужасный вопрос встает передо мной и болит душа…

Скоро вернутся все с дачи, слава Богу, а то чувствую себя такой одинокой…

Была у старушки, снесла ей лекарство, яблоки, выпили с ней, поговорили… Оставила Маршалу книгу. Не знаю зачем, так как уже раньше предлагалась, надо было отдать. Хотя ни к чему, все равно Эллада погибла. В душе мрак и уже навсегда, навсегда останется горечь от всего, что было прекрасно. Птицы уже поют, молчит душа, тихо, мрачно, темно. В воздухе чувствуется приближение грозы, я задыхаюсь от тяжелого кашля. 

Моя тетрадь кончается, негде достать, на чем буду писать!

Осенние розы цветут, аромат их нежен и душист, зацвел флокус, настурции – осенние цветы, ветер шумит в саду и нависли темные, дождевые облака, я закрываю глаза и кажется, что время остановилось. 

«Все будет страшнее черный свет

  И все безумней вихрь планет

  Еще века, века…» <Неточная цитата из А. Блока «Голос из хора>

А «Радость»? Нужна ли она мне теперь? Душа мертва и нет в ней пылких желаний, нет мечтаний – сумрак, тоска… Виктория, ты давно совсем за горизонтом и я о тебе мало думаю, скука. Как мало имела я радости! 

21 августа. Завтра первая железная ночь!

И сегодня такая теплая ночь – меня охватывает какая-то истома, томление по радости, меня наполняет счастье, что я живу, дышу и вижу это небо и эти звезды, вдыхаю запах листвы, травы и слышу вечную песнь кузнечиков!

И мне вспоминаются все мои железные ночи, с теплым, дышащим сладостью, радостью, какой-то осенней страстью, ах, я их больше всего люблю, эти теплые, осенние ночи. Виктория, помнишь ли их, меня, и темные деревья и загадочный сумрак… О, Виктория, Виктория-Муза – забуду ли тебя? Как скоро пройдут эти ночи – все, что прекрасно, так быстро проходит! Я пойду в сад, и стану за деревом и буду слушать как течет тишина, и буду ждать, не появится ли Виктория легким, волнующим шагом. А может быть она остановится, мы возьмемся за руки и будем смотреть друг другу в глаза и молчать, а кровь будет горячей волной переливаться из твоего тела в мое… Золото будет струиться в теле, семизвездие запоет в крови. 

Виктория, Виктория, Виктория!..

Надежда – это нечто удивительное, нечто необыкновенно странное! И, мне кажется, и я надеюсь, что я увижу тебя, Виктория, а может быть и услышу, твой грудной, приглушенный голос. О, как запоет тогда мое сердце!.. Ведь завтра первая железная ночь! Моя ночь!

Да здравствуют люди, и звери, и птицы! Да здравствует уединение мое в лесу, в лесу!

Я стою за деревом, жду и шепчу: «Я здесь, я здесь» … Но кругом тишина, а вверху сияют вечно прекрасные звезды, так загадочно, так маняще мерцают в темной вышине неба! И сердце тревожно и сладостно замирает, а душа поет: «Радость! Радость!» Я кладу руки на сердце, о, как оно молодо бьется, как прежнее, как всегда и так еще много желает и так еще радуется жизни!

«Я люблю одну любовную мечту, которая однажды мне пригрезилась…» Да, еще жива во мне эта мечта и я еще храню ее, берегу и борюсь за нее. 

Я обнимаю ствол дерева, я прижимаюсь лицом к его твердой, шероховатой коре, я люблю это дерево, в нем так много соков земли и я поднимаю лицо к небу и мне кажется – лучи звезд греют его и свет их отражается в моих безумных зрачках.

«Радости, Радости!»

Кто-то стоит за мной, близкие шаги я слышу… Я боюсь повернуться, чтоб не порушить очарование.

«Ты здесь, Виктория, - шепчу я, - поцелуй меня, не отнимай своих губ, пока еще светят звезды и утренние лучи солнца не разорвали бархатную завесу темного неба» 

19 сентября.

Давно не писала дневник свой. Пережила (две недели) ужасного кошмара. Неделю не ночевала дома, дни проводила у друзей, особенно мне помогла Маруся, которая была особенно гостеприимна и где мне было очень хорошо. Старец пил, пил с утра до ночи, дома вваливались друзья, все это пило и пило. Я была в таком отчаянии! Не высыпалась, не доедала и все мое выздоровление пропало, я, после этих двух недель, кошмарных недель – состарилась, устала и помрачнела. Я больше не ощущаю в себе ни жизни, ни стремления, ничего, пусто, апатия. Я работаю дома, простую работу служанки исполняю, и рада, что не надо думать. А вечером, уставши, читаю, какую попало литературу, чтоб опять-таки не думать. 

Была в театре, с Борисом прослушали пару немецких балетов, но музыка нам не понравилась. А я думала начать работать по искусству, что было бы и трудно при домашней ситуации, но это выхватило бы меня из апатии, из повседневной, серой, чужой мне жизни. Но не вышло, и вот я опять в серой полосе, лишенная своего искусства, а, следовательно, и второй жизни.

Вчера была на концерте, чтоб посмотреть танцы Бориса и Тамары. Постановка слабая, нет ни стиля, ни связи, набор всего… Несколько мест интересны. Тамара красива, техника хорошая, но не умеет владеть своим телом, которое уже должно выйти из классики в смысле формы. Подчас постановка была настолько плоха, что напоминала картинки с конфетной коробки. Я расстроилась и мне даже хотелось плакать, настолько я была огорчена. Борис же мог лучше ставить, а здесь я увидела большое оскудение и неграмотность, а не художественность. Ушла после первого отделения домой.

=========================================================

 Дневник мой кончается, нет тетради, не на чем писать. Буду писать редко и кратко.

5 октября

Почти совсем не пишу дневник, мечтательной жизни почти нет. Чтоб не слишком чувствовать тоску по искусству, по мечте – работаю дома, в саду, тяжелый физический труд утомляет меня, но мне легче. Все равно нахожусь в прострации, на душе тяжело и мало что радует. Да и душа моя уже не кричит: «Радости, радости!» ... Как-то ее и почти не надо. 

Осень… свежо… Весь сад убран, осталось закрыть розы и виноград. Дома порядок, да и, кстати сказать, старец не пил все время, и я могла спокойно жить. А что касается развлечений – то нет настроения, не хочется. Смерть режиссера Манкевича очень меня удручила, страшно стало жить. Нервы мои неважны, сплю плохо. 

Наступает зима, опять долгая зима… Холод и снег. Что-то будет дальше? Мало вижусь с людьми, а если и вижусь, то, как будто бы и не надо их.

Скворцы улетят, улетят скоро… Виноградные листья всех оттенков, пурпурные, лиловые, коричневые, зеленые.

Вечером на чистом небе тонкий серебряный месяц, в саду поют еще запоздалые стрекозы, иногда попадаются птички, очень красивые…, и они улетят… Все пустеет, начинают падать листья… Осенняя Элегия. 

Виктория? Редко думаю о Музе. Образ Музы побледнел, удалился за дымкой быстро мелькающих дней. Иногда, редко взглянувши на небо, на месяц, вспомнится мне Виктория-Муза, когда-то заполнявшая мою вторую жизнь, и станет печально и грустно и жаль душевного огня и жаль трепета и жаль, что нет золотого пера и не кричит душа: «Радости, Радости!»

Тихо и пусто на полях, тихо и пусто в душе… Золотая птица улетела.

17 октября.

Редко буду писать дневник – не на чем. Приближается зима. Холодно. Сегодня затопила печку. В саду уныло. Осталось закрыть розы и виноград и с садом покончено. В театре печаль – умер композитор Шимкус. А вчера в 4 часа наш курьер Купрайшис. Розовый, седой, улыбающийся старичок, с которым часто приходилось встречаться около кабинета директора. Я всегда удивлялась его розовому лицу, его здоровью, а вот его уже и нет… сколько директоров переменилось в театре, а он все был тот, при всех директорах. Мир праху твоему, розовый старичок!

12-го были именины Зины. Было неплохо, Марите с Борисом были и Маршал. Только очень уж нагрузился и уронил на пол банку и разбил кувшинчик. Экий несуразный! А вчера была у Тамары Свентицкой – день рождения. Было скучновато, но уютно. Осталась ночевать у Зины. Сегодня дома, весь день читала… Второй жизни нет – куда девается мечта – не знаю, но масса уродливости и унижения в жизни… А Виктория – образ ее исчез. Время все разрушило, все исковеркало… остались только воспоминания. Скоро должна пойти премьера литовского балета: «Невеста». Я же лично не работаю пока, искусство также далеко, как и все прекрасное. Остается будничная жизнь с редкими просветами. Атмосфера уныла, давит серое небо, давит неизвестность – в душе мрачность и печаль.

«Куда, куда, куда вы удалились

 Весны моей златые дни…»        <А.С. Пушкин> 

21 октября

Осень… В саду почти не бываю, все снято. Стоят золотые клены, виноград уже почти голый, листья летят… Скворцы улетели… Но сравнительно не холодно и сегодня был солнечный день. На душе нелегко. Работаю дома – чищу, мету, варю… И читаю все свободное время. Как жаль времени – по искусству работы пока не имею, поэтому в душе пусто и мысли угрюмы. В театре давно не была – без театра печально. Больше не мечтаю. Все, все изменилось. Душа сжалась, молчание, недоумение и ожидание, чего – неизвестно. Вечерами тоска усиливается – темнота на улице… Так идут дни за днями. Второй жизни, мечтательной – нет. 

4 ноября.

Холоднее. Листья в саду почти облетели. На лестнице лежат золотые листья клена… Живу, как в тюрьме, редко могу выйти из дому. Почти всегда одна, в душе мрак и глубокая тоска. Сплю плохо, мало. Нервы плохи. Домашняя жизнь опять стала тяжела. Старик пьет. Ухожу ночевать к Зине. День проходит серый и беспокойный.

Рада, когда могу почитать. Читаю Тургенева… совсем позабыла его романы. Была недавно в театре: «Лебединое» с Марите. Балет очень ухудшился. Смотреть неловко и больно. Моя единственная работа – театр, но приходится редко бывать – нужно из-за темноты ночевать у Зины. 

За последнее время умерло несколько знакомых людей: Шимкус, композитор, Варнес по слухам болел, и Купрейшис, наш старый курьер, розовый старик – жалко его, столько лет он всегда был в передней перед кабинетом Директора – мир праху его! У Лели, Зининой <Смольскайте-Орентас> сестры родился (по моему предсказанию) сын. Вот и все новости. Давно нет второй жизни, а Виктория… Виктория скрылась в осенних туманах… Все отошло, и семизвездие уже не поет в крови. Работаю дома, как работница, искусство тоже отошло. В душе пусто и я страдаю, страдаю… Осень, осень… все отмирает, близится зима, с холодом и еще большей меланхолией. 

О, мой белокрылый конь, как давно мы с тобой не летали! Спим, спим, сыплются золотые листья на твою замшелую спину и одно крыло твое сломано. Спи… спи…

10 ноября 

Дни проходят уныло, серо… Иногда мне бывает очень плохо, когда старец запоем страдает. Ухожу ночевать к знакомым. На душе уныло. Не живу, а прозябаю. Становится холоднее. В саду умерли розы, до свидания, до весны… Как печально проходят мои дни – все в домашних заботах – искусство, моя вторая жизнь (мечтательная), Виктория. Все, все ушло куда-то вдаль. Духовная жизнь оскудела, мне кажется, я сплю, сплю без снов, безрадостно все кругом. Нет стремления, ничего, ничего… Драгоценное время уходит бесцельно. В душе такая тоска! Я начинаю стариться, так как жизнь уходит из тела и души…

Наступает зима, и несколько дней тому назад выпал снег… Теперь растаял. Жду, когда будет премьера «Невесты» (Sužadėtinė). Но она назначена на 4 декабря. А так сезон балетный скучен и неинтересен. На днях была на «Лебедином» с Марите. Балет прошел плохо. Скучно было. 

2 декабря

Почти месяц не писала дневник. Дни текут серо, стоит дождливая погода, все серо, серо… Живу без искусства – без мечты – значит не живу, а влачу жалкое существование. В субботу пойду на премьеру балета «Невеста» (Sužadėtinė). После балета будет ужин. Все это интересно, но и сложно для моего здоровья. 

Никогда я так не боялась за сердце. Очень оно у меня ослабело. А там надо пить, хотя и умеренно, а все же придется, к сожалению. 

Марите юбилей - 14 лет службы в театре, нарисовала ей картину из балета «Кавказский пленник». Пошлю на сцену. Кроме того, 18-летие балета. Конечно, будет много гостей. Придется ночевать у Зины. 

Приехала Варвара Григорьевна <Диджиокене>, она насовсем переезжает из деревни, это для меня большая радость! Я очень ее люблю. Осталась вчера у меня ночевать, мило рассказывала о себе. Бедная, все ей приходится переживать, такие тяжелые вещи. Она все для других работает, за других страдает. Редкое сердце. 

Акв. О.И.Дубенецкене-Калпокене «Варварушка». 1920е гг.
Акв. О.И.Дубенецкене-Калпокене «Варварушка». 1920е гг.

Отступление автора публикации: «Есть, в архиве Оленьки, одна акварель, которая всегда при упоминании Варвары Григорьевны Диджиокене вставала у меня перед глазами. И несмотря на несходство сюжета, в портретах обеих «Варварушек» чувствовалась какая-то схожесть судьбы… Тот же постоянный каторжный труд и бесчисленные потери по дороге жизни…»

Варвара Григорьевна Диджиокене (1896 - 1976) на закате лет. Нач. 1980х. Из книги профессора-искусствоведа Рамуте Рахлевичюте. Barbora Didžiokienė. M a ž o s i o s   d a i l i n i n k ė s   p r i s i m i n i m a I (Воспоминания маленькой художницы). Издание Вильнюсского университета. 2015.
Варвара Григорьевна Диджиокене (1896 - 1976) на закате лет. Нач. 1980х. Из книги профессора-искусствоведа Рамуте Рахлевичюте. Barbora Didžiokienė. M a ž o s i o s d a i l i n i n k ė s p r i s i m i n i m a I (Воспоминания маленькой художницы). Издание Вильнюсского университета. 2015.

Виктория окончательно исчезла в осенних туманах… Жизнь моя бедна, и давно замолкли золотые птицы… не поют, и душа моя молчит, иногда скорбит об искусстве – Жар-Птица…

2 года потерять – ужасно! Какая печаль!

О, мой белый конь! Не видим мы больше солнца, дождь поливает нас, и мокрые листья засыпают нас… Спим, спим, глубоким сном без сновидений.

 8 декабря <1943г.>

4 декабря состоялась премьера первого большого литовского балета «Невеста» (Sužadėtinė). Либретто Сантвараса, музыка Пакальниса*, декорации Aukščiūnas, постановка Бориса Келбаускаса. 18-летие балета. Балет местами не плох, страдает длиннотами и повторениями, которые ослабляют впечатление. Нового нет ничего. Смешение постановок «Бахчисарайский фонтан» и «Кавказская пленница», но более слабой редакции. Декорации суховаты, но не плохи. Бал – в саду <поставлен при плохом освещении>, очень темно, номера теряются в темноте и каждый из них (а их много) обезличивает другой. Лучший номер, Тамара Кублицкая - мазурка. На ней был костюм мой из «Кавказской пленницы», что способствовало успеху, так как остальные костюмы тяжелы и использованы из «Красного мака». Очень хорош был Aukščiūnas в роли жениха. Бориса партия бледна (пан). Марите средне, она стала неповоротлива. Да и костюмы дубоваты. Лучшая картина «Сон» по тону и композиции, массы поставлены хорошо. Балет имеет много недостатков.  

*Юозас Пакальнис (лит. Juozas Pakalnis, 1912 - 1948) — литовский флейтист, композитор, дирижёр, педагог. По праву считается родоначальником литовской флейтовой школы; *Аукшчюнас Витаутас Альбертович (р. 13.1.1913, Каунас), литовский артист балета. Учился в балетной студии у П. Петрова. В 1926–44 солист Каунасского т-ра оперы и балета. Танцовщик лирич. плана. Партии: Франц, Дезире, Зигфрид; Антанас ("Невеста" Пакальниса) и др. С труппой литов. балета гастролировал в Монте-Карло и Лондоне (1935). 

Хуже всего конец, который являет заключительный куплет – слаб и неинтересен, безвкусен. Но так как все же балет свой, то имел у публики успех, хотя, и не совсем понравился. Я устала его смотреть и на меня он произвел мало впечатления. 

После балета был торжественный ужин. Я сидела с Пакальнисом и Aukščiūnas’ом. Были речи и так далее. Народу было много (200 человек) и было тесно. Кое-как досидели до 6 часов утра, потом пошли к Зине, а оттуда я пошла с Юкневичем к нам. Угостился Римочка водкой и потом пошел домой, а я, к сожалению, почти не спавши, должна была идти к Марусе ночевать по случаю пьянства Калпокаса, который безобразно себя вел. И так как у него начался запой, 3 дня ночевала у Маруси

Два дня убирала и чистила квартиру.

Сегодня была на выставке Казюлиса*, от которой осталась в полном восторге. Вот где талант!

Болит душа, что не могу работать по искусству! Такая печаль! Виктория окончательно перестала меня занимать. Все в этом сезоне изменилось и поблекло. 

Сегодня 2 градуса мороза. Но снега почти нет. Скоро Рождество… В субботу пойду опять на балет. Встретила Бориса, заговорили о «Шахерезаде», как переделать, и он хочет еще ставить «… неразборчиво». Я очень рада. Я так люблю «Шахерезаду»! Опять немного хоть подышу запахом кулис… Для меня это радость!

*Витаутас Казюлис - литовский художник. В 1942-43 гг. в Каунасе участвовал в нескольких выставках. В 1944 г. перебрался в Германию, там преподавал и выставлялся. В 1945 г. перебрался в Париж. Скончался в 1995 г. В Вильнюсе открыт музей художника, есть экспонаты подаренные его вдовой.

21 декабря

Теплая зима, гололедица, легкий снег… Скоро Рождество… я так любила эти праздники, но теперь я их боюсь всегда, надо будет метаться, искать прибежища и переживать кошмары. Дома почти нельзя быть и деваться на праздники почти некуда… Ужасная моя жизнь! Это время, последнее, опять беспокойное, опять муки! Беспрерывная работа, за которую получаешь всегда грубости и невозможность отдыха. Бедное мое сердце, долго выдержишь?

Читаю Эдгара По, которого читала в юности. Как он интересен! Безумный, умный, талантливый фантаст и провидец…

«Он всю жизнь был влюблен в мечту и ушел искать ее в неизвестность.»   (Бальмонт)

И еще: «В Овальном портрете» он показал невозможность любви, потому что душа исходя из созерцания Земного любимого образа, возводит его роковым восходящим путем к идеальной мечте, к запредельному первообразу, и, как только этот путь пройден, земной образ лишается своих красок, отпадает и умирает, и остается только мечта, прекрасная, как создание искусства, но из иного мира, чем мир нашего счастья» (Бальмонт).

О нем же: «Эдгар По в своей искаженной жизни всегда оставался прекрасным Демоном, и над его творчеством никогда не погаснет изумрудное сияние Люцифера».

Репин Илья Ефимович. «Иди за мной, Сатано». Холст, масло. 56х121.
Репин Илья Ефимович. «Иди за мной, Сатано». Холст, масло. 56х121.

О нем же: «Его глаза пугали и приковывали, их окраска была изменчивой, то цвета морской волны, то цвета ночной фиалки. Он редко улыбался и никогда не смеялся – для него не было обманов. Его поэзия, ближе всех стоящая к нашей сложной большой душе, есть воплощение царственного Сознания, которое с ужасом глядит на обступившую его со всех сторон неизбежность дикого Хаоса.»

Эпиграф к «Лигейя» («Лиѓейя» (англ. Ligeia) — рассказ Эдгара Аллана По, написанный и впервые опубликованный в 1838 г.)

«И если он не умирает, то это от могущества воли. Кто познает сокровенные тайны воли и ее могущества? Сам Бог есть высшая воля, проникающая все своею напряженностью. И не уступил бы человек ангелам, даже и перед смертью не преклонился бы, если б не была у него слабая воля». Joseph Glanvill.

 Эжен Делакруа, «Мефистофель, летящий над городом» (1828).
Эжен Делакруа, «Мефистофель, летящий над городом» (1828).

        ПРОДОЛЖЕНИЕ БУДЕТЪ. ИСКРЕННЕ ВАШ ВЛАДИМИР Н.

©Edmondas Kelmickas