brodiaga64

Categories:

15. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ.

                                         ЧАСТЬ IV (прод. IV) 

            Кабаре родилось в конце XIX века, в 1880-е годы, во Франции и успело распространиться по всей Европе. Кто не слышал о шумной славе парижского «Ша нуар», мюнхенских «Одиннадцати палачах» и «Симплициссимусе», берлинском «Шуме и дыме»; кому не знакомы были имена Рудольфа Сали, Эрнста фон Вольцогена, Аристида Бриана, Альберта Лангена, Марка Анри, Франка Ведекинда! 

Репин И.Е. "Парижское кафе". 1875г. Не так давно, эта картина из жизни богемы созданная Ильей Репиным, ушла на одном из аукционов Christie’s за огромные деньги... (7 383 201 $). А все потому, что она была первой! Именно она, открыла эту ТЕМУ! Например, «Бал в ле Мулен де ла Галет» Ренуара был написан в 1876 году, только через год после того, как «Парижское кафе» было выставлено в парижском Салоне. Его же (Ренуара) «Завтрак лодочников» был создан в 1881 году, а известная картина Эдуара Мане «Бар в Фоли-Берже» - в 1882 году.
Репин И.Е. "Парижское кафе". 1875г. Не так давно, эта картина из жизни богемы созданная Ильей Репиным, ушла на одном из аукционов Christie’s за огромные деньги... (7 383 201 $). А все потому, что она была первой! Именно она, открыла эту ТЕМУ! Например, «Бал в ле Мулен де ла Галет» Ренуара был написан в 1876 году, только через год после того, как «Парижское кафе» было выставлено в парижском Салоне. Его же (Ренуара) «Завтрак лодочников» был создан в 1881 году, а известная картина Эдуара Мане «Бар в Фоли-Берже» - в 1882 году.

               А что же было у нас? Как, все это начиналось? Лучший у нас исследователь этой темы Л.И.Тихвинская пишет: Русские кабаре были прямым подражанием европейским, создатель «Кривого зеркала» А. Р. Кугель вспоминал, как восхищали их с З. В. Холмской (жена А.Кугеля, актриса суворинского Малого театра, издательница журнала «Театр и искусство») во время путешествия по Германии оригинальные маленькие театры, и они решили в Петербурге устроить что-нибудь в этом роде... 

           «Привал комедиантов» критики называли «петербургским Монмартром», в «Бродячей собаке» — видели «подобие мюнхенского кабачка». Первой возникла в 1908 году «Летучая мышь». Через полгода в Петербурге одновременно появились «Лукоморье» и «Кривое зеркало», а весной 1909-го — «Веселый театр для пожилых детей». В 1910 году здесь же открылись сразу три новых кабаре: «Дом интермедий», «Черный кот» и «Голубой глаз». Затем были созданы в 1911-м в Москве «Петрушка» и «Трагический балаган», в 1912-м — «Черная сова», а в 1913-м — «Розовый фонарь» и «Лау-ди-тау». В Петербурге двенадцатого года родилась «Бродячая собака»; в 1914-м там же возникли «Пиковая дама», «Зеленая лампа», еще одна «Летучая мышь»; в пятнадцатом — «Синяя птица» и в Москве — «Богема». В следующем, шестнадцатом, — «Жар-птица» и петроградский «Привал комедиантов» и там же, в 1917-м, — «Би-ба-бо». И это далеко не полный перечень кабаре, существовавших в «двух столицах». У каждого  из них, была та или иная платформа, свои руководители, свои гении и свои «светила», но общая цель была — поразить, удивить и увлечь своих посетителей и сделать их завсегдатаями...

«Богема» — опера в четырёх актах итальянского композитора Руджеро Леонкавалло.
«Богема» — опера в четырёх актах итальянского композитора Руджеро Леонкавалло.

           В статье Валериана Чудовского о «Старинном театре» (в котором кстати танцевала и наша Оленька Шведе, вспоминаем мемуары А. Мгеброва) Н. Евреинова и Н. Дризена, критик, в частности, писал: «Эклектизм — знамение века. Нам милы все эпохи (кроме только что бывшей, которую мы сменили). Мы любуемся на все минувшие дни (кроме вчерашнего)! Эстетика наша как ошалевшая магнитная игла. … Но эклектизм, перед которым все равны — Данте и Шекспир, Мильтон и Ватто, Рабле и Шиллер, — великая сила. … И не будем заботиться о том, что скажут потомки о нашем многобожии… — единственное, что нам остается — быть последовательными, подводить итоги, делать syntesis». «...“Старинный театр” — итог. Здесь Евреинов защищает в области театра широко задуманную синтезу всего нашего эклектического ретроспективизма. Показать нам воочию то, на что любовалось человечество за многие минувшие века, — определенная культурная потребность наших дней».

           К примеру, «платформа» «Бродячей собаки» выражалась в отсутствии всякой платформы. Этот ночной подвал обладал какой-то невероятной магнитной энергией, притягивая к себе всё, что было живого в современной художественной жизни. Кто-то назвал его «вокзалом искусств». Князь С. М. Волконский, неутомимый пропагандист системы Далькроза, представляет в «Собаке» гостя Петербурга, двадцатилетнего художника Поля Тевна; как и Волконский, и многие другие люди искусства тех лет в России и за границей, он пламенный энтузиаст ритмической гимнастики Далькроза. Юный швейцарец пришел в подвал отнюдь не в качестве живописца; он демонстрировал сложнейшие движения и позы, которые с изумительной точностью передавали характеры и настроения разных персонажей, вплоть до мифологических героев. «Иногда эти куски соединялись в нечто целое, и мальчик изображал то возвращение воина с битвы, то смерть Нарцисса… лицо вдруг трагически морщилось или застывало в выражении любовного экстаза, сообразно тому, играл ли пианист отрывок в две четверти или в шесть восьмых», писал М. Кузмин в романе «Плавающие — Путешествующие». Принимали в «Собаке» и Томмазо Маринетти, главу итальянских футуристов. После лекций, которые он читал в зале Калашниковой биржи, Маринетти привозили в подвал, где он провел не одну, а целых пять ночей. Вождь футуризма решительно отказался от ритуала чествования, установленного в подвале для особо чтимых гостей (он складывался из торжественной процессии к почетному креслу, на которое усаживали гостя, водружения венка на его голову, парада поэтов перед троном и т. д.). Подобные радения претили разрушителю и ниспровергателю всех и всяческих кумиров. Маринетти просто сидел за столиком в окружении российских будетлян, ел и пил, прочел «с большим брио» отрывок из своей поэмы, носящей название «Цанг тумб туум». Он читал по-французски, но знание языка в данном случае не было обязательным: «Чтение он сопровождал жестами, вполне обрисовывающими выбрасываемые им слушателям понятия… … а главное же потому, что язык, на котором Маринетти читал, был ономатопический, т. е. заключавший смысл уже в самих звуках.» Кого только из знаменитостей не чествовала «Собака»! Здесь принимали французского поэта Поля Фора, актера Ю. М. Юрьева, несколько вечеров было посвящено Московскому Художественному театру. Почетной гостьей «Собаки» 24 марта 1914 года была Т. П. Карсавина.   

          «...В эту ночь подвал фантастически преобразился. Судейкин украсил его настоящими амурами XVIII века, стоявшими на голубом ковре той же эпохи, старинными канделябрами, которые одни только и освещали тяжелые своды. И в таинственной тишине подземелья — не на сцене, а прямо среди зрителей — на маленьком пространстве, выложенном зеркалами и окруженном гирляндами живых цветов, танцевала Карсавина под музыку Куперена. «Я сама выбрала музыку, так как очень увлекалась в ту пору французским искусством XVIII века с его кринолинами, мушками и чарующими звуками клавесина, напоминающими жужжание пчел»clxxv, — вспоминала Карсавина в «Театральной улице». Во время танца из клетки, увитой живыми розами, выпускали Эроса, которого изображала маленькая девочка. Потом, после танцев, в честь Карсавиной произносили изысканные тосты, поэты читали посвященные ей стихи, слагали мадригалы. От этого вечера сохранилась тонкая книжечка — венок стихов, нотных текстов, рисунков и репродукций картин В. Серова, С. Сорина, С. Судейкина… — которая открывалась факсимильным, выведенным золотом посвящением Н. Евреинова. Когда разглядываешь сегодня, спустя десятилетия, эту книгу, ее темно-лиловую обложку плотной шероховатой бумаги, на которой выведено золотым тиснением: «Тамаре Платоновне Карсавиной — “Бродячая собака”», то начинает казаться, что оживают вдруг голоса Ахматовой, Гумилева, Мандельштама, Иванова, в ту ночь звучавшие в подвале, и легкое дыхание танца, истаивающее фантастическим видением в лиловом полумраке, разлитом в подземелье, и трогательная атмосфера, сблизившая всех в общем чувстве чуть подернутого грустью восхищения, — это чувство рождал танец Карсавиной, ставший в те годы «одним из тревожных символов времени». Ее танец нес острое предчувствие неизбежности трагедии, славил «утонченное, изысканное, влюбленное в свои формы искусство кончающейся жизни, жизни счастливой и беззаботной, накануне конца целого мира…» Это была танцевальная сюита, поставленная Б. Романовым для вечера Т. Карсавиной. «Мы живем в такое время, которое будут или поднимать на смех, или считать за несчастное и прямо трагически-полоумное время. Уже были такие полосы в истории культуры, когда значительная часть общества уходила в какие-то лабиринты теоретизации и теряла всякую живую радость. Но едва ли можно сравнить одну из тех эпох с нашей. Вот уже 10 лет, как усиливается какой-то сплошной кошмар в искусстве, в этом вернейшем градуснике духовного здоровья», — писал А. Бенуа. Люди поколения Бенуа, с тревогой наблюдавшие за начавшейся ломкой культуры, «грандиозной перетряской», которая происходила на их глазах, и пытавшиеся противостоять ей, в «Бродячую собаку» не ходили. Сюда стекались те, кого заворожил дробящийся ритм эпохи, кто, услышав его, подчинился его все ускоряющемуся пульсу.  ...Может быть, еще сильнее и неодолимее это фатальное тяготение к эфемерному проявлялось у тех художников круга «Бродячей собаки», чье творчество почти не выходило за ее границы. «Граф Оконтрер снискал себе славу не шумными выступлениями. Его аудитория — тесный кружок, его концерты — всегда импровизация, всегда вполноты, вполголоса, тихие сказки — всегда отражение душевных переживаний данного момента». Граф Оконтрер — подвальное прозвище композитора Н. К. Цыбульского. «Его согнувшуюся фигуру постоянно можно было видеть за пианино, где он по целым вечерам играл… замечательные по своей красоте и композиции причудливые фантастические вальсы. Под эти вальсы нельзя было кружиться в пьянящем легкомыслии. Они были полны такой неизбывной и грустной тоски, что нельзя было слушать без слез, когда вечно нетрезвый, очкастый, огромный, грязный и оборванный Цыбульский перебирал клавиши своими тоже грязными руками. Но… он ничего не старался извлекать из своего несомненно большого дарования, ничего не хотел и не умел сохранить», — вспоминал мемуарист. Не хотел — правильнее, точнее. ...Саму атмосферу подвала, с ее болезненным эскапизмом, за которым скрывалось смутное ощущение грядущих катастроф, взвинченные споры, которым не было конца, бесконечные игры воспаленного ума, которые были способны заводить — и заводили — в опасные пределы, где так зыбки становились границы дозволенного и недозволенного. Никто не сказал об этом с такой спокойной откровенностью, безошибочно точно сформулировав существо атмосферы «Собаки», как один из ее завсегдатаев и апологетов М. Кузмин в известном четверостишии, которое печаталось на ее программках и было эпиграфом ко многим ее вечерам:

Здесь цепи многие развязаны, —
Все сохранит подземный зал,
И те слова, что ночью сказаны,
Другой бы утром не сказал…

В ночной лихорадке мыслей и чувств «развязанные цепи», бесконтрольное словоговорение («Но беспечна, пряна, бесстыдна маскарадная болтовня») опьяняли и самих «краснобаев и лжепророков» (слова Ахматовой), и тех, кто им внимал. Впрочем, и А. Ахматова, и сам М. Кузмин в последние годы существования «Бродячей собаки» были уже довольно редкими гостями, как и большинство людей, причастных к созданию подвала, но затем в результате какого-то «внутреннего переворота» отошедших от кормила правления. Одновременно с М. Кузминым и А. Ахматовой реже стали бывать в подвале О. Мандельштам, Н. Гумилев, поэты, связанные с «Аполлоном». Отношение Ахматовой к «Собаке» отчетливо видно из ее стихотворения от 1 января 1913 года:

Все мы бражники здесь, блудницы.
Как невесело вместе нам!
На стенах цветы и птицы
Томятся по облакам.
О, как сердце мое тоскует.
Не смертного ль часа жду?
А та, что сейчас танцует,
Непременно будет в аду.

               «Бродячая собака» оказалась питательной средой для целого художественного пласта, гораздо более значительного, чем об этом принято думать. Многие картины С. Судейкина, Н. Сапунова, А. Яковлева, Б. Григорьева; проза М. Кузмина, Г. Чулкова, А. Толстого; стихи А. Ахматовой, В. Маяковского, В. Хлебникова, Б. Садовского, С. Городецкого, В. Пяста, И. Северянина, Н. Гумилева; ранние сочинения Ю. Шапорина и С. Прокофьева — они играли в «Собаке» только что написанные вещи — выросли из этой органической почвы.  (Источник, с благодарностью и восхищением: Тихвинская Л. И. Повседневная жизнь театральной богемы серебряного века: Кабаре и театр миниатюр в России: 1908 – 1917. М.: Молодая гвардия, 2005)

                 К весьма богемным заведениям, относилась и знаменитая Башня Вячеслава Иванова, о которой мы уже писали. На «Башне» можно было встретить М. Кузмина, юную А. Ахматову, Н. Гумилева, С. Судейкина, Н. Сапунова, Н. Евреинова, В. Пяста и многих других — тех, кто очень скоро станет основателями кабаре «Бродячая собака». С «башенных» высот вниз, в подвал «Бродячей собаки», сойдут многие идеи ивановских «сред» и предстанут там в трансформированном, приспособленном к новым условиям виде. Первые кабаре в России возникли в среде актеров, художников, поэтов и музыкантов, которые в них видели что-то вроде интимных кружков, служивших местом отдыха и общения. «Лукоморье», по словам А. Бенуа, создали потому, что «нет у нас в Петербурге таких мест, куда бы можно было “ткнуться” без чувства стыда за потерянное время. У нас или кабак кабаком, или сейчас же версальский блеск». Для тех же целей, как поведал Всеволод Мейерхольд, предназначался и «Дом интермедий». На «капустнике» «художественников» в 1909 году, в «живой картине» «Уголок Вильно» участвовали Л. Сулержицкий, М. Добужинский, Ю. Балтрушайтис и В. Качалов. Одетые в гимназические формы, они изображали самих себя в далеком детстве, когда все они жили в этом провинциальном городе...

            Экспериментировала творческая интеллигенция и с морфином, о пристрастии к которому Михаил Булгаков написал повесть «Морфий». Владислав Ходасевич утверждал, что Валерий Брюсов был морфинистом с 1908 по 1914 год. Раскрепощенность проявлялась и в сексуальном плане. Например, Лидия Зиновьева-Аннибал, жена Вячеслава Иванова, написала первую лесбийскую повесть «Тридцать три урода», в которой достаточно откровенно показаны отношения двух женщин. При этом настоящие чувства, которые появлялись в богемной среде, оказывались не в силах преодолеть эту самую богемность, и заканчивались, как правило, трагически. Тому пример — Есенин, женившийся на Айседоре Дункан, которая почти не говорила по-русски и была старше поэта на 18 лет, их брак, известный своей скандальностью, распался через два года.  

Чтобы как то разбавить тему, приведу одну заметку из берлинской эмигрантской газеты «Руль» за 1923 год. В ней взгляд современника на типичную богему тогдашних дней и ее экранное отображение...

Руль, 23.03.1923, №704, с.5
Руль, 23.03.1923, №704, с.5

«КИНО. Богема. Много дней а пожалуй и недель, бросались в глаза, расклеенные на улицах Берлина большие и безвкусные плакаты: Bohème... Der internatiole grossfilm...  15-го, сего месяца состоялась премьера «Богемы» в Marmorhaus. Переполненный зал, шумные аплодисменты, большие букеты и корзины цветов... Столько же суетни в зрительном зале, как в некоторых сценах «Богемы» (на балу прессы).

          В опере, сюжет имеет меньше значения. Музыка и пение создают успех. В кинематографе, три четверти успеха зависит от сценария. Сюжет «Богемы» довольно банален, а главное в нем мало действия. Перед нами жизнь молодых артистов, у которых пусто в кармане, но весело на душе... Легкая связь художника Марселя с легкомысленной Мюзеттой и роман поэта Родольфа с очаровательной модисткой Мими, за которой ухаживает богатый виконт; в припадке ревности поэт прогоняет от себя Мими. Нужда и горе доводят ее до чахотки, от которой она и погибает. 

          Главные моменты картины случайны, мало внутренне связаны, нет развития событий. Этот существенный недостаток не компенсируется большим количеством бытовых и эпизодических сцен, среди которых встречается много изящных, обаятельных и интересно снятых. Хороши например – город вырисовывающийся на рассвете, грезы художника, когда на белом полотне приготовленном на мольберте, выступают море и скалы, стихотворение поэта – оживающая изящная виньетка на бумаге и целый ряд других сцен...

          В картине участвуют известные артисты, как Вальтер Янсен, Вильгельм Дитерле. Красива главная героиня Мария Якобини, трогательно умирающая в последнем действии. 

          В общем же «Богема» не художественное целое, отдельные части которого соединены так сказать химически, а искусстно составленная картина в которой механически соединены отдельные сцены».

            А сейчас, я расскажу вам об одном журнале, который я сразу отыскал в своей библиотеке, как только решил писать о богеме. Журнал этот, так и называется Богема! Начиналась эта история так!                 

             Дело в том, что в молодости  «красная роза революции» Лариса Михайловна Рейснер любила блистать и покорять, причем это ей, как правило, удавалось, а также любила она издавать журналы.  Историю одного из них коротко рассказал один из ее мужчин, поэт Владимир Злобин (1894 — 1967): «Однажды, взглянув на меня пристально, она сказала:  - Знаете, у вас профиль Данте. Я буду вас звать Алигьери. Послушайте, Алигьери, давайте издавать журнал.

Издавать журнал – настоящий, было в те времена (Первая мировая война) в России делом не легким. Но все как-то устроилось довольно быстро, что теперь мне кажется несколько подозрительным. <…> Возможно, «Богема» издавалась на большевистские деньги». Однако, в истории партийной печати она вроде не значится.

            Журнал открывался пышной декларацией, полной бури и натиска:  

«Мы – Богема!
Беспокойная, бездомная, мятежная Богема, которая ищет и не находит, творит кумиры и разбивает их во имя нового божества.
В нас созревает творчество, которое жаждет прекрасной Формы.
И в этот момент, когда искусство терзают вопли и кривляния футуристов, надутое жеманство акмеистов и предсмертные стоны мистиков, когда храм превращен в рынок, где торгуют рекламой джингоизма, где справляют бумажную оргию за счет великой и страшной войны, – мы откладываем в сторону личины, бубенцы и факелы, пестрые лоскуться карнавала.
Мы обрываем свист, покидаем кабачки и чердаки, мы отправляемся в далекий путь искания новой Красоты, ибо в одной Красоте боевой меч все утверждающего, жизненного «Да».
Красота венчает Форму.
Форму, вечно умирающую и вновь рождаемую, так как нет конца исканиям, и вечно в даль уходит божественная, недосягаемая Идея.
Вас, молодые, одиноко-ищущие, – мы зовем с собой на этот новый путь.
Вас зовет Богема, одна свободная среди несвободных, берущая жизнь, как царь, из своей муки и позора подобно женщине творящая Формы.
Придите к нам.
Мы – Богема!». 

            «Бездомная Богема» размещалась по адресу: Петроград, Загородный проспект 40, квартира 11. Вначале, я и еще один исследователь, подумали что это происходило в немаленькой квартире профессора Петроградского университета Михаила Андреевича Рейснера (1868-1928), социал-демократа и отца Ларисы, а также одного из основателей Коммунистической академии и Русского психоаналитического общества. С 1919 по 1920 гг. он участвовал в Гражданской войне в качестве сначала начальника политотдела, а затем политуправления. Правда это не самое интересное, в биографии папеньки Ларисы Михайловны! Скурпулезные справочники рассказывают о том, что он преподавал в 1905 году в Париже в небезызвестной Русской Высшей школе общественных наук, возглавляемой масоном М.М.Ковалевским (в такие клубы, посторонних не пускали)...  Но, оказалось что нет, квартирка под редакцию была сьемная... Вся семья, нашего безмятежного профессора, вместе с Ларисонькой (писаааательницей) проживала по адресу Б. Зеленина 26б с 1912 по 1916 год точно, дальше я не искал.  Вот и сделал я на скриншоте, из справочника «Весь Петроград» чтобы развеселить уважаемого моего читателя ручку, машушую нам от профессора- бай — бай! Редактором, на последней странице журнала «Богема», названа А.А. Зуева, издателем М.В. Силин. Люди мне неизвестные (псевдонимы?), в последующих номерах редакторы менялись.  

Справочник "Весь Петроград". 1916г.
Справочник "Весь Петроград". 1916г.

«Алигьери» присутствует в первом номере уже на первой странице:
Кто вырастет, играя в Би-Ба-Бо,
Целуя перед сном гримасный ротик,
Кто нас полюбит в мраке библиотек,
Как мы – эпоху буклей и жабо,
Тот, может быть, найдет в пыли поэм,
В прозрачных пятнах сочного офорта –
Такой же блеск, как в замках Кенильворта,
И грусть уже потухших диадем.
И будет он душою букинист,
Влюбленный в почерневшие гравюры,
В пано (так!), стихи и в отзвук увертюры,
Забытой, как осенне-хрупкий лист.
И в мерном шаге бронзовых минут,
В усталом сне могильно-темных комнат,
Он их найдет. Их снова вспомнят, вспомнят…
Они живут.
(В новом издании стихов и прозы Злобина, произведений из «Богемы», конечно, нет). 

В моей библиотеке №4-й, но обложка та же.  В №1 и №2 обложки одинаковые, и в №3 и №4 тоже.
В моей библиотеке №4-й, но обложка та же. В №1 и №2 обложки одинаковые, и в №3 и №4 тоже.

              В журнале печатались художники, поэты и писатели как правило молодые и авангардистского направления. Это известная впоследствии художница Наталья Лермонтова, потомок нашего великого поэта, поэт, прозаик, переводчик и драматург Алексей Лозина-Лозинский, сама, писательница Лариса Рейснер, Лев Руднев, будущий архитектор сталинского ампира, поэт, писатель Я. Любяр, художники Мария Ивановна Ивашинцова(1882 — 1957), А.Мочалов, А. Уханова. Оформлением занимались художники Н.Лермонтова, Л.Евреинов, В.Кокорев. 

Из журнала "Богема", 1915, №4.
Из журнала "Богема", 1915, №4.

              Надежда Владимировна Лермонтова, была виртуозным графиком, ее романтическая работа «Остров с замком», сделана словно для иллюстрации произведений Стивенсона и Вальтера Скотта.

             А ее иллюстрация к «Метаморфозам» Овидия напоминает нам гениальные росписи античных ваз.

             В 1930-х годах, в послевоенной Европе, обуреваемой экономическим кризисом, богемная жизнь поблекла и постепенно угасала... Одна из подруг нашей Ольги Дубенецкене, уехавшая из Литвы, с грустью пишет об этом:   

             «Спрашиваете о жизни богемы? Как Вам сказать! Я думаю, что вообще, эта жизнь принадлежит прошлому. Ее в этой серости, которую мы знаем, уже нет! Эта беззаботность, фантазия, исчезли… Замечаю, что интеллектуальный уровень всюду очень понизился. Этих бесконечных исканий, идеальных стремлений, все меньше и меньше встречаете. А если в каком человеке, это берет верх, то скрывает это, так как это не применимо к слишком реальной среде, среде, где только заработок, самое важное дело. Все-таки можно еще здесь найти людей, с которыми можно поговорить на более возвышенные темы.»

             На этой возвышенной ноте, с грустью о прошедших временах и их героях переходим мы уважаемый читатель к повествованию о другой нашей талантливой героине, судьба которой сложилась не так удачно как у ее подруги Оленьки Шведе, а завершилась совсем трагически....

           ПРОДОЛЖЕНИЕ БУДЕТЪ. ИСКРЕННЕ ВАШ ВЛАДИМИР Н.

©Edmondas Kelmickas

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic