brodiaga64

34. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                                      ЧАСТЬ VIII. 

              Пришло время поговорить о литературном творчестве нашей необыкновенной героини Ольги Ивановны Шведе-Дубенецкене-Калпокене. Ее литературное наследие включает в себя немалую эпистолярную часть, 25 новелл и дневники, хранящиеся в частной коллекции Эдмондаса Келмицкаса (Вильнюс). Сохранились 4 тетради: 1. 1906 - до 1914 гг., 72 стр.; 2. 1937-1938 гг., 34 с.; 3. 1941-1948 гг., 300 с.; 4. 1948-1954гг., 90 с. Всего 499 страниц рукописного текста на русском языке. Также, «История двух экземпляров», лирическое иллюстрированное повествование-дневник О.И. Шведе и Л.П. Брюлловой, за период примерно 1900 — 1915 гг., сохранилось всего сто с небольшим разрозненных страниц, хотя изначально существовало более 500. Правда в дополнение к уцелевшим страницам, сохранилось также 120 акварелей, принадлежащих кисти Оленьки Шведе и Лиденьки Брюлловой, вырезанных увы, с уничтоженных страниц. Публикацию всего литературного наследия планируется издать книгой, а в интернет-публикации я хочу представить лишь небольшие, яркие отрывки наиболее полно характеризующие Ольгу Ивановну как личность разносторонне одаренную и не лишенную литературного таланта... В том случае, когда Ольга описывает в своих воспоминаниях ее участие в театральных постановках Каунасского театра, я решил иллюстрировать их работами знаменитого Мстислава Добужинского (Ольгины работы пока предстоит извлекать из запасников). Это не только отразит суть и смысл театральной жизни того времени, но и напомнит о настоящем величии Каунасского Государственного театра и его не побоюсь сказать великих достижениях. Лучший, (по моему мнению) современный биограф Добужинского Г. И. Чугунов, в своей монографии «М. В. Добужинский» пишет: «Период деятельности Добужинского в литовском театре был важным и для художника и, в еще большей степени, для театра. Уже в первые годы работы Добужинского театр поднялся до уровня лучших в мире, особенно в отношении внешнего облика спектаклей. До прихода Добужинского там работали талантливые художники (В. Дубенецкис, О. Дубенецкене-Калпокене, П. Калпокас и другие), но они еще не обладали в полной мере культурой театрального творчества, не имели достаточного опыта и, что самое важное, не руководствовались какими-либо прочными принципами работы художника в театре. Все это принес с собой Добужинский. Именно он воспитал в театре вкус к высокой художественной культуре оформления спектакля. Он возвысил роль художника, определив и увеличив его задачи в создании образа спектакля. И, наконец, он привил художникам основополагающие принципы их работы над постановкой, принципы, сложившиеся у него еще в период работы в МХТ. Будучи главным художником театра, он имел возможность оказать влияние не только своим творчеством, но и непосредственным участием в решении принципиальных вопросов при «чужих» постановках. Все, кто хорошо знаком с Каунасским театром 1930-х годов, единодушно признают громадное значение работы Добужинского для развития театрального творчества в Литве.» Итак, начнем с новелы...

                   Новелла 1. Дневник 1937 – 1938 гг. «Белый крылатый  

                                   конь» или «Погасший огонь Химеры».

«Воздух был тяжел и душен. Где была гроза, темное небо заволакивалось низкими облаками… В саду было тихо, чуть слышно шуршали жесткие листья кукурузы, бесшумно осыпались осенние розы – белые, темно-пурпурные, бледно-розовые… Лепестки усыпали дорожки… Соловей не пел, но казалось вот-вот запоет… Такой был теплый вечер, как будто бы весна!..

«О, если б Диос был бы здесь, сейчас, вот где, где он!» - думала Антея. Ее душа трепетала, и ее расцветшее тело, со смуглой бархатной кожей, тяготило ее… Но Диоса не было. Она спустилась к озеру, взглянула наверх, в небо – пролетали дикие гуси, серые и белые – шум крыльев и их крики донеслись до Антеи.

«Гуси пролетают», - та знакомая сладкая боль пронзила ее душу. Она молча стояла, мысли плыли туда, расплывались, не останавливаясь… Она думала и не думала, так, грезила… Вся тоска, вся печаль, жажда радости – все, все еще больше нахлынуло… «Радости, радости!» - кричала ее душа. Но радости не было.

Ида Рубинштейн в костюме Елены Спартанской. Балет. Акв. Л.Бакста. 1912 г.
Ида Рубинштейн в костюме Елены Спартанской. Балет. Акв. Л.Бакста. 1912 г.

Повинуясь какому-то толчку, она повернула голову – вдали, в тумане видится знакомый, такой знакомый силуэт. Сердце заколотилось, слезы выступили на глазах. Она стояла и смотрела. Как радостно-больно стало душе.

На горизонте сверкали молнии и воздух был тяжел и душен.

Диос повернулся. «Ты, ты» - сказал он и лицо его осветилось такой знакомой любимой улыбкой. Антея быстро пошла навстречу. Они остановились друг против друга. Протянули друг другу руки и смотрели в глаза друг другу. Из глаз их протянулись светлые лучи и соединились. Теплота дрожащих рук и эта неподвижность еще больше волновала их.

«Розы осыпаются», - сказала Антея, а хотела сказать: «Я люблю тебя, я люблю тебя….» «Дикие гуси пролетают», - сказал Диос. Что он хотел сказать – Антея не знала.

«Как ты красива», - сказал он. «Как ты строен», - сказала она.

А вот здесь Елена Спартанская в исполнении Оленьки Дубенецкене-Калпокене, и ни чем (на мой взгляд) не уступает работе Л. Бакста, как будто с древней вазы  сошла... Ну, а что черно-белое изображение, так другого пока не нашел, архивы все еще жадничают...
А вот здесь Елена Спартанская в исполнении Оленьки Дубенецкене-Калпокене, и ни чем (на мой взгляд) не уступает работе Л. Бакста, как будто с древней вазы сошла... Ну, а что черно-белое изображение, так другого пока не нашел, архивы все еще жадничают...

Она подумала: «Уйдем с тобой, мой милый возлюбленный», но сказала: «Дождь начинается». Крупные капли дождя упали с шумом на листья. Дождь был теплый и радостный. «Возьми мой плащ», - сказал Диос и накинул свой белый плащ на радостную Антею. «Его плащ», - подумала она, кутаясь в него. Ей казалось, что она королева в белом волшебном плаще. Они пошли, дождь лил веселый и шумный. Счастье пело в душе Антеи и она шла гордо, высоко подняв голову к небу. «Быть может мы зайдем в старую харчевню и выпьем там вина», - предложил Диос. «Да, да, ведь мы так давно не видели друг друга», - проговорила Антея… Когда они вошли в харчевню – она была полна народу.

Им принесли вина. Антея с радостью припала к чаше – и божественный напиток как огонь пролился по жилам. На сердце стало легко и радостно, радость трепетала в душе. Слегка порозовевшее лицо Диоса было (неразборчиво). Они стали много, много говорить, обо всем, только не о своей любви. Нити протянулись и связали их. Антея все еще не верила своей радости… Было ли, было ли? «Есть, есть, было» - думала она и надо было верить. Диос долго рассказывал об отце – старом рыбаке.

Антея шутила, вино кружило голову – жизнь сверкала в их глазах…

«О, вино! Ты всегда давало мне столько сладостных и страстных минут», - думала она. Диос сказал: «Я буду пить всегда с женщинами, мужчины грубы и любят браниться». «Пей со мной», - подумала Антея. «Ты действительно прекрасна», - сказал Диос. «Ужель?» -подумала Антея, ощущая свое осеннее тело… «Я ему нравлюсь» …

«Мне некого было любить это лето», - сказала она. «Я этому не верю», - сказал Диос. «Нет, нет…но зато теперь» …

Культовая художница начала 20-го века Ромейн Брукс (Romaine Brooks). Ла Примавера, Весна (ок. 1910 г.), с участием танцовщицы Иды Рубенштейн.
Культовая художница начала 20-го века Ромейн Брукс (Romaine Brooks). Ла Примавера, Весна (ок. 1910 г.), с участием танцовщицы Иды Рубенштейн.

Харчевня опустела, надо было уходить. Они встали. Дождь перестал. Ночь была тепла и радостна. Антея чувствовала, как все тело струится теплой волной счастья… Так, до кончиков пальцев ощущала она полноту радости. Она спросила: «Ты получил те 13 роз, что я послала тебе?» «О, да». Он поцеловал ее руку. Я хотел поблагодарить тебя, написать несколько слов, но не написал». «Как жаль, - сказала она, - а я так хотела бы получить, зачем ты так не сделал?» «Я был так доволен, ведь 13 роз – это мое число…но я не написал». Антея подумала, как она была бы счастлива получить эти немного строк. Но что же, не было их. «Когда ты приехала?» «Давно», - ответила она. «Отчего тебя не было видно?» «Я работала в саду», - ответила она. «Так куда мы, домой?» - спросил Диос. «Домой», - ответила Антея. «Куда домой?» «Конечно к тебе, ведь я все еще люблю тебя», - сказала она.

«Мне нравится такая откровенность» «Почему мне не быть откровенной? Я хочу посмотреть твой домик. Ведь однажды летним вечером я ходила туда, в эту улочку. Сад твой зарос, я не узнала его! Твое окно было освещено, я хотела зайти, его потушить лучше на ночь». «Да, так лучше», - ответил Диос. «Я работал, я чинил сети отцу». Он взял ее за руку, и они вошли в безмолвный сад, такой густой, темный… Пахло листвой, травой, а вдали был домик, где Антея так бывала счастлива!

«Было ли?» - подумала она. «Есть, было». Тихо вошли они в дом. Старая мать Диоса спала. Антея вошла: «Лазурное царство», оно было там. А вот и ложе, все покрыто красными розами. Все так знакомо, так бесконечно дорого.

Диос раздел ее и понес на ложе. Она протянула ему губы. Его поцелуй – О, его поцелуи! – Неизъяснимое наслаждение охватило ее. Они излучали свет горячих тел, трепещущих от страсти. Их объятия были жгучи, буйны, как этот осенний воздух, эта душная, грозовая ночь… «Ты самый красивый», - сказала она и гладила его лицо, целовала глаза… Положила голову ему на грудь, слушала биение его сердца… Они говорили друг другу то и это, слова звучали так хорошо и так мило… «Как ты хочешь?» «Не хочешь?» Опять эти объятия. Антея сжимала его в своих сильных руках – ей казалось, что она никак не может выразить ему своей любви… что он почувствовал только лишь ее силу, что перелилась бы она в него – чтоб он сам почувствовал, что есть сильная, настоящая и могучая любовь.

Ида Рубинштейн и Вацлав Нижинский в балете «Шехерезада». Париж 1910. Худ-к Ж.Барбье (1882-1932). 1913.
Ида Рубинштейн и Вацлав Нижинский в балете «Шехерезада». Париж 1910. Худ-к Ж.Барбье (1882-1932). 1913.

Ласки их были мучительны и сладки. Изнеможенные они заснули. А утром, проснувшись, Диос сказал: «С добрым утром». Это было ласково.

«Беги домой», - сказал он, я должен идти работать. Быстро обняв Антею, накинул покрывало. Они не поцеловали друг друга. Ночь прошла. Наступил день.

Антея быстро шла… Солнце тепло грело в это утро. А утро смеялось. В душе Антеи пели птицы. На тропе рос синий цветок – она хотела сорвать его – пожалела. «Пусть цветет – жизнь так прекрасна. Он живет момент – но пусть солнце ласкает его хотя бы момент – ведь мы так похожи!» Она прошла мимо.

«Виктория, Виктория, Виктория». Пишу «Виктория?» Ты похожа на нее.

Вот в это осеннее утро я написала эту новеллу, для тебя, чтоб скоротать время. Эти душные дни волнуют меня – в природе осень, но какая богатая осень!

Мне кажется, что я буду работать. Моя Муза со мной. Виктория близко где-то.

Душа кричала о радости – и радость дала мне природа – солнце!»

=========================================================

        «Я думаю о Гамсуновской повести: «Виктория», которую я так люблю! Как она мне близка! Как понятна! Время от времени я пишу сама маленькие новеллы, мне одной понятные и мне одной интересные…Какие-то отрывки, мечтания… И в них я взяла два имени Ганса и Виктории и с этими образами я сроднилась, сжилась и они для меня, в моей второй жизни, мечтательной, вполне реальны. Они живут, мыслят, чувствуют, как я, это мною созданные образы…»

          Сегодня мне опять захотелось написать одну из таких новелл – отзвуки моей мечтательной жизни… 

      Новелла весенняя. 10 мая <1942 г.>. Дневник «Священная жертва». 

В это весеннее утро, такое золотое, светлое, с нежно-голубым небом, ярко-весенней травкой – Ганс вышел от Виктории. Они с Викторией провели странную ночь. Всегда далекие друг от друга, самим себе непонятные, не знающие, никогда не могущие разобраться в своих чувствах – они временами сближались и дружески, и любовно. Ганс, который в Виктории видел свою Музу, светлый луч, частицу себя – всегда тосковал о ней, но Виктория была конечно не та, которую он выносил в своих мечтах и по этому часто не найдя в ней того, что хотел бы – Ганс надолго покидал ее, не видел, не искал общения с ней. Но случалось так, что какой-нибудь вечер, то осенний, то весенний вдруг обоих захватывал невыразимой силой и они, влекомые друг к другу, снова были вместе и как бы читались друг другом, чтоб вновь оттолкнуться, надолго, как чужие, и даже временами как враги.

Эту ночь Виктория была иная, не та… Она была, как всегда, как будто и друг, но что-то новое появилось в ней: бурное, страстное. Дикое… Это удивляло и пугало сосредоточенно углубившегося в себя Ганса. В ней было столько настойчивости и жадности к ощущениям, что Ганс спрашивал себя: «Что с ней произошло и почему теперь, когда он уже не любил ее так трепетно, как раньше?» Он в первый раз услышал, как она так интимно, полушепотом назвала его по имени: «Ганс, сядь около меня». И это имя его было так произнесено, что Гансу показалось музыкой, далекой нежной музыкой.

Ее объятия были бурны, она была прекрасна, и своей страстностью даже унижала Ганса, которому это показалось и страшным, и приятным, хотя и ошеломляющим, наслаждением.

«Ты мой», - сказала Виктория. Гансу показалось, что он ослышался. Виктория ли это? Было радостно и было непонятно. Да, Виктория это сказала. И Ганс подумал, но не сказал: «Я твой, Виктория, милая, милая», - думал он…

Вспоминая это все он думал: «Ах, если б это было раньше, когда я тебя так любил!» Хотя и теперь в объятиях ее он с горечью и страданием повторял: «Я люблю тебя, я люблю тебя». А потом ненавидел себя за эти слова, страстно себя ненавидел. А сейчас воздух был нежно-весенний, и Ганс шел не спеша, напевая стихи о весне, о синеглазой девушке с нежными руками. Деревья за забором покрылись зеленым пухом, кричали петухи, и где-то на реке гудели пароходы…

Ганс знал, что долго, долго он должен будет разбираться в себе, пока не найдет нужной и главной мысли…

Виктория, Виктория, Виктория…»

=========================================================               

В своем дневнике (1906 - до 1914) Ольга уже окончив гимназию и будучи ученицей известных живописцев пишет:  

             «В Петербурге начиналась весна, чудная, поэтичная весна, я с грустью расставалась с весной, которую так долго ждала, которую приветствовала всей своей душой. Белые ночи только что начинались, уже горели довольно поздно весенние зори и снова я с грустью, с болью смотрела на зеленоватое небо, на синие тучки, на бледные звезды…

Я думаю, всегда весна будет будить в моей душе какие-то грустные нотки, какое-то тяжкое сожаление о чем-то далеком, чудном и ясном…

Я люблю весну, нашу, северную и Петербургскую в особенности, я люблю белые ночи, легкую окраску деревьев, воробьев, первых ландышей. Я радуюсь весне, я ее жду, но она давит грудь мою, она будит во мне то, что за зиму засыпает, будит мое прошедшее, чудное, светлое, будит эти воспоминания, которые терзают мое сердце, заставляют страдать глубоко, глубоко…

Я привязана к Петербургу: мне дорог наш Васильевский Остров, наши линии, наша серая, гордая Нева, наша солнцем налитая набережная…Я люблю вечера в Петербурге, теплые, светлые, майские… Я обожаю их… Гудят вдали пароходы, и ночь, жемчужная белая ночь, как белая, чистая царица, неслышно налетает и тихими крыльями осеняет Петербург. В белую ночь Петербург божественен, в белую ночь вы поймете его красоту, его тайну, его душу, его поэзию. Многие мои знакомые южане удивляются моей любви к Петербургу, удивляются, не могут понять. Им он кажется холодным, не уютным, скрытным… Да, я их понимаю, нужно родиться в нем, сродниться с ним, врасти в него. Одним он открывает свою душу, свои много видят в нем красивого, утонченно-поэтичного и величественного. Я сроднилась с ним, я люблю его, как что-то близкое, родственное моей душе, оторваться от него не могу. Так я люблю его гордый вид, в тумане теряющийся Исакий, блестящий Невский проспект и далекие, серые линии Васильевского Острова. 

             Теперь, сидя в тайге*, в глухом девственном лесу, я чувствую, как душа моя рвется к нему, к любви, которую я почти не видела, которой наслаждаются теперь другие, не я…

В первый раз я еще теряю ее красоту…  

И это дало себя почувствовать - я тоскую по ней. И меня тянет к ней, я с силой заглушаю эту боль, я не даю страданиям разгуляться и губить меня… 

И вот в такую весну я должна была уехать добровольно, по собственному желанию, по какой-то жажде увидеть новое… Жажда к новому истомила меня, сожгла и я решила ехать. 

В Павловске, где жили наши, весна была обаятельна. Парк был весь нежно-зеленый, цвели подснежники, было тепло…Я, приезжая, ходила с Таней <Татьяна Шведе - сестра> и с ее собакой Пэлем гулять далеко - далеко… Уже жаворонки звенели в воздухе и благоухали свежие распустившиеся почки старых лип, тополей и нежных березок.» 

*Оленька Шведе примерно в 1906 г. путешествовала в Манчжурию с Ольгой Евгеньевной Кринской, за впечатлениями, как бы «на этюды»...

Путевые записки ее, написаны талантливо, живым языком, впрочем судите сами:  

«Впереди долгий, долгий путь…

Рядом с нами в купе были три господина, сильно походившие на коммерсантов. Один из них полный, с красным лицом, маленькими серыми глазками и хитрой, плутоватой улыбкой – это, как мы узнали позже, был граф Кайзерлинг*, занимающийся китовыми промыслами. 

*Граф Кайзерлинг Генрих Гугович (1866-1944), российский морской офицер, предприниматель, создатель Товарищества под названием «Тихоокеанский китобойный промысел графа Г.Г. Кейзерлинга и Кº».

Граф Кайзерлинг Генрих Гугович (1866-1944).
Граф Кайзерлинг Генрих Гугович (1866-1944).


      







     

 




Затем его спутники, некто Шоргитейн, высокий, длинный, с узкими еврейскими глазами и широкими плоскими ушами (Оленька запечатлела его в акварели, правда несколько изменив прозвище).

Акв. О.И.Шведе. Ок. 1906г.
Акв. О.И.Шведе. Ок. 1906г.

 Он был агентом одного из пароходных обществ Владивостока. И третий его компаньон, датчанин, некто Вассард, лицом похожий на овцу, молчаливый и тоже длинный, тонкий. Все они разговаривали по-немецки, часто ели, часто пили и всегда оживленно смеялись. Следующее купе занимала дама лет 40, полная, с лицом, походившим на мордочку мопсика. Голос у нее был тоненький и сильно отдавал немецким акцентом. Она ехала к мужу в Якутск, и долго с сожаленьями и вздохами рассказывала, что ей придется купить тарантас, что ей страшно ехать, но муж ее скучает без нее и просит, чтоб она приехала.

Соседнее купе с нами было пусто, а следующее за ним занимало генеральское семейство, состоящее из генерала, его жены и дочери. Генерал был маленького роста, очень полный, с бабьим, бритым лицом и отвисшей губой. Он всегда говорил важным голосом, часто выходил на станцию и снимал виды Кодаком. Жена его, еще красивая, с большими серыми глазами, смуглая, полная противоположность дочке – та бледненькая блондинка лет 16. Семейство было почтенное и симпатичное. Рядом с коммерсантами помещался жандармский полковник. Нос у него был красный, и сам он был зело (неразборчиво), но в общем симпатичный. Вот все жители нашего вагона. Быстро познакомились друг с другом и мы с Кринской сошлись больше других с компанией коммерсантов, оказавшимися людьми интеллигентными и симпатичными, а также с генеральским семейством. Одно из удовольствий было стоять у окна и смотреть на быстро сменяющиеся пейзажи. Утром мы были уже в Москве. Я с любопытством смотрела из окна и удивлялась громадному количеству церквей. Прежде всего, меня неприятно поразили мостовые и извозчики. Мостовые ужасные, вымощенные громадными булыгами, сплошь усыпанные шелухой от подсолнухов, грязные, оплеванные. Мы водрузились в наемное ландо, завалились громадным количеством картонок, чемоданов и с грохотом тронулись на Курский вокзал. Привыкшая к ровным, прямым улицам Петербурга, я удивлялась горам Москвы. Едешь, точно на американских горках, извозчики гремят, трамваи скатываются вниз… С вокзала мы отправились в Третьяковку.» (О посещении Третьяковки см.: https://brodiaga64.livejournal.com/3837.html  

Далее, Оленька описывает Владивосток начала XX века с наблюдательностью прекрастного натуралиста и бытоописателя: «...Нас встретил на одной из станций муж Кринской* и долго изумлялся нашей худобе и замученному виду, обещая нам привольную жизнь в тайге, где люди, по его словам, полнеют не по дням, а по часам. Чем ближе мы были к Владивостоку, тем сильнее было общее волнение, все возились с чемоданами, лица раскраснелись… Везде только и слышно было о Владивостоке. Кайзерлинг напевал свою песенку. Длинный с Вассардом обрядились в котелки. Мы тоже оделись, увязав все 13 чемоданов. Я бегала к окошку, радовалась приезду… Кайзерлинг приглашал нас к нему в имение Гандашаково, час езды на пароходе от Сучана, бухты Находки, там у него жиротопильные заводы. Приглашал посмотреть на ловлю китов, оных стреляют из пушек. Вот уж станция «Первая речка» и, наконец, мы въехали во Владивосток, переехав главную улицу Светланскую.

*Кринский Константин Григорьевич, золотопромышленник, инженер путей сообщения (РГИА: Шифр: Ф. 1102 Оп. 2 Д. 845, Кр. даты: 19 апреля 1915).


ПРОДОЛЖЕНИЕ БУДЕТЪ. ИСКРЕННЕ ВАШ ВЛАДИМИР Н.

©Edmondas Kelmickas

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic