Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

42. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                                      ЧАСТЬ VIII (продолж. VII) 

  Новый дневник. 1948 г. – 1954. Продолжение 1948. Жизнь есть сон.

26 сентября

Виктория исчезла… Как русалочка испарилась в эфире. О, Виктория, моя мечта… Как я буду жить без тебя! Как? Мечту, которую я люблю больше всего на свете. Виктория, Виктория, да, жизнь есть сон. Без мечты я не могу жить. 

Солнце светит… Осень… Пожелтели клены… Свищут скворцы… Они улетают в теплые края, на юг… Мы остаемся здесь… Почему такая глубокая меланхолия терзает мое сердце? Эта утрата, ужасная утрата – Виктории нет… и почти ничего нет… О, зачем? Ничего, ничего не осталось, искусство, для которого живу – его нет для меня, а люди, как свиньи, и я совсем одинока, и никому не нужна, и такая меланхолия! Ни работы, ничего!

Виктория, мечта моя, зачем?

О, Виктория, ты ошиблась! О, как тяжело, как бесконечно печально! Я не знаю, живу я или только существую?

Пережито так много, надежд было так много, но результаты… В общем, я сейчас ничего не имею. Я слаба физически, я устала, и ни духовного, ни физического удовлетворения нет. Вот выбрала пару минут написать. Все время никчемная физическая работа для существования. А дух? Мертв и мучит меня беспрестанно!

Осень!.. Желтеют клены. Давно собраны плоды. В душе пусто и только всегда теплится надежда на лучшее. 

Театр… Любимый театр, никто, никто не вспомнил обо мне… я не нужна, а могу принести столько пользы! Ах, все ерунда и никчемность! Оскорбление души и вообще ничего. …..

А, в общем, я могу писать!

Collapse )

41. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                                      ЧАСТЬ VIII (продолж. VI) 

                                     «Жизнь есть сон». 1944 год. 

6 января. Вот опять новый год. Что он принесет? Так все теперь таинственно, ничего нельзя планировать – все, все полнейшая неизвестность. Праздники прошли… У меня не было сочельника, не было и елки, ничего такого теплого семейного, что бывает в эти праздники. В сочельник Калпокас пришел пьяный и я ушла из дому на 5 дней, пока у него был запой. Сочельник провела у Свентицких. Рождество у Зины <Смольскайте-Орентас>. Было хорошо. Была у Зининой мамаши. У Лели мальчик. Но в эти праздники у них несчастье – пропал Павел. Бедная мать! У Кати умер единственный сын – опять горе! Марите в положении. Думаю, будет иметь сына. Вот так идет жизнь – смерть и рождение…

Новый год провела очень весело у Зины. Веселились до 8 утра. Спасибо Зине, что не забывает меня и Ольга тоже. Дневник мой кончается, купить негде – на чем писать? Пока буду кратко писать: Виктория совершенно исчезла с моего горизонта… Мечта улетела. Искусство? Два года я его не знаю: крылатый конь спит. «Гибель Эллады!»

Под каким знаком пойдет этот год? Теперь живу без мечты, без искусства – не живу, а сплю… Медленно тянется жизнь, колесо вертится, а я оторвалась и лечу в пространстве, одинокая, потерявшая свою «вторую жизнь». 

Collapse )

40. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                                      ЧАСТЬ VIII (продолж. VI) 

                                     «Гибель Эллады.»  1943г. 

9 мая. Сегодня «Дон Кихот» с Тамарой <Свентицкой>. Иду, иду опять любоваться этой прелестной девушкой, которую я очень полюбила. Послала ей весенний букет. Иногда она чаровала своими arabesque’ами и стремительными пируэтами. Видела Марите, Володеньку, Маршала… После балета позвала Свентицкая к себе посидеть. Пришла и Вероника. Пили кофе и скучно болтали. Вероника житейски многословна. Тамара мила. 

13 мая. Сад в цвету – цветет все – яблони, груши, сливы, вишни, сирень вот-вот зацветет… Повесили свои розовые сердца-сережки… нарциссы белыми звездами благоухают в свежей весенней траве, а кустик незабудок нежно голубеет под кустом сирени…

Трава, яркая, сочная, яблони покрылись бледно-розовым цветением… жужжат пчелы… Милый мой сад!

В работе забываюсь… Но вечером находит на меня такая тоска, такое беспокойство… Кажется, что я что-то теряю, что-то уходит из рук. Такой комок около сердца давит меня и хочется плакать, плакать… Время идет и вот опять эти жестокие мысли о Виктории-Музе терзают мою душу, душа борется и изнемогает в этой ненужной борьбе, все равно не побороть себя, все равно мечта владеет всеми моими чувствами. И все-таки я благословляю эти мучения и эту вечно не допитую чашу, свои иллюзии, свою легенду… Страдаю – значит живу. Лучше страдать, нежели жить в апатии… Я терплю унижения, обиды, стыд, все, все… зато мечта моя всегда со мной, зато сердце трепещет, все объятое огнем, зато иногда радость так заблещет мне, такое золото заструится в теле, в душе молнии блещут – я в благородном безумии, я перед бездной - и я знаю, что, если дрогнет (неразборчиво) – у меня вырастут крылья – и я снова взлечу к солнцу на своем Крылатом Коне.

Франц фон Штук. Инферно (Ад). 1908
Франц фон Штук. Инферно (Ад). 1908

Мне ли бояться бездны, ведь я сколько раз падала в нее и взлетала опять – обновленная, освященная великими страданиями, которые дает только величайшее чувство. О, моя сладостная легенда! Все мы гибнем, но в нашей гибели у нас вырастают крылья!

Виктория, Виктория, Виктория! Мучительное, неразрешенное чувство наполняет душу – Бог поразил меня любовью к моей Музе. О, Господи, как я тоскую по искусству – первая жизнь его уничтожила во второй. Опять знакомый трепет в душе, опять бьет лихорадка и какие незалеченные раны в сердце, и все новые, и новые. 

Радости, Радости, Радости… опять крик души. Но Радость теперь дальше, чем, когда бы то ни было. Родится ли она в этих муках, протянутся ли нити, ах, неужели ты, моя Муза, не поймешь, как испепеляет меня это чувство, как неугасимы, неутолимы мои страдания? Я взываю к тебе опять, моя Мадонна, помоги! Протяни свои деревянные ручки!

«За что? - спросила Виктория, - Почему?»

«Потому, что я вас люблю», - сказал Ганс.  

16 мая. Вчера была на «Спящей Красавице» - Марите танцевала плохо. Весь балет прошел плохо. Было очень скучно смотреть, да и в театре было жарко и душно. Сидела с Вл. Ром. Был и Маршал, сидел где-то со старухами. После балета у Зины была вечеринка с Борисом и Марите, была Ольга, Вл. Ром. и Тамара Свентицкая. Вначале все кое-как было в порядке, а потом все рассорились. Марите прицепилась ко мне, что она не считается с моим мнением, а я ей сказала, что она плохо танцует. Букша с Вл. Ром. поссорился. А Ольга впала в истерику, поссорившись с Зиной. Мне было жаль Зину и Костю, которые так гостеприимно приняли нас, все вышло так некрасиво. Ольгу уже рано утром я увела к себе, потом заснули, и в одиннадцать она ушла. Сперва неважно себя чувствовала, потом стало легче. Ужасно усталой чувствую себя. 

О, когда, когда Радость придет вместе с цветущей сиренью, ароматными нарциссами…

О, Радость, ждать ли мне тебя? Виктория, Муза, о, как, как? Тебя Цербер охраняет и бежать тебе трудно.

Ах, надолго, надолго я разделена с тобой, моя Муза! Услышу ли твой голос… Все, все для тебя! Яблони и груши отцветают, весь сад усыпан белыми лепестками цветов – сирень цветет, белая, голубая, лиловая… Милый, зеленый сад! Проходит красивейшее время… Короткая, прекрасная весна! Стало холоднее, а было несколько жарких дней. Хочу писать портрет Тамары – так хочу, но как все трудно, как сложно! Виктория – ты слышишь? Я зову, зову тебя.

Радости, радости, радости!

18 мая. Сирень цветет… Какая буйная радость охватывает меня.

Радость, Радость, Радость…

Сад наполнен таким ароматом! Сирень так душиста, прохладна! Опускаю лицо в ее нежные цветы, вдыхаю, ароматами весны пахнет сирень… Нежна трава, нежны листья. Расцвели свежие пахучие ландыши… Зеленый сад!

«Сладким запахом сирени,

   Напоен душистый сад…»  <Из романса на слова Петра Гнедича…>

Время струится дольше, душа легка, как птица! Хочется плакать от счастья… Я живу, я дышу, я радуюсь. Месяц май, мой месяц, счастливый месяц! О, сколько радости дал ты мне! Снова хочу писать, силы души проснулись… Жизнь!

«Ir kraujas ir gėlės…» <И кровь и цветы… литовск.>

О, моя Муза, любимая Виктория! Снова, снова я чувствую, как просыпаются во мне творческие силы…

Будь благословенен и день и ночь, май, зеленый май! 

 18 июня

В реальной жизни: алкоголизм Калпокаса, его буйство, разбитая дверь, мои бессонные ночи, недоедание, слабость сердца и отчаяние

Во второй, мечтательной жизни – тоска, грусть и душевная боль. 

Розы в полном цвету – алые, желтые, розовые… Других цветов в саду уже нет. Трава бела, дождя мало. Но мне так мало приходится быть в саду!  

2 июля.

Реальная жизнь – старец пьет каждый день денатурат со своим прихлебателем. Вечное беспокойство – спать почти невозможно, дома дел почти нет, кроме глубокой безнадежности выйти из этого капкана, в котором я мечусь, не находя выхода. Службы не имею – отягощена своими вещами, бежать некуда… Дошла до отчаяния

Жизнь вторая – ввиду есть работы по искусству – но как я буду работать, где? Дома нельзя, как, как! Чем утешу свою несчастную душу? Глубокое отвращение, ненависть и безысходная тоска!

В Качергины не удастся поехать – опять неудача! Куда, куда мне деваться! Зина уезжает, Маруся уезжает, некуда уйти ночевать, спасаться от безумного пьяницы! О, Господи, на что такое страдание мне! Вот несу тяжесть и чувствую, что уже падаю, здоровья нет, силы кончились! ...

Виктория- Муза – кажется я о тебе больше и не думаю. Надвигается катастрофа.  

17 июля

Долго ничего не писала. Реальная жизнь так меня придавила, что забыла про дневник. Дома было ужасно! Не знала куда бежать! Все разъехались… Намучалась. 11 июля справляла именины в Качергинах. Вместе с Ольгой Нагродской, которая очень сердечно и тепло меня приняла и угощала прекрасными обедами и ужинами. Мне очень у них понравилось. Прелестное место. Получила от всех подарки, нянчилась с крестницей Дианой, в общем было хорошо. Рано встала и поехала с Ольгой на пароходе в Ковно. Еле притащилась домой с чемоданом, а дома застала кошмар – так и не отдохнула и не спала всю ночь. И так несколько дней мучений… Забыла о второй жизни, металась в ужасе. Ночевала у Маши. Алкоголизм Калпокаса принимает кошмарный характер. На время запой прошел. И наконец нашли прислугу! О, счастье, рабское положение облегчилось, я уже свободна и мне будет на душе легче. Дом вычищен и в нем появилась жизнь. В пятницу хочу опять ехать в Качергины. Именины Марите, Владимира Романовича и рождение Кости. <...>

Только тоскую о второй жизни, о мечте… Будет ли работа в театре. Скоро увижусь с Борисом – поговорим. Кажется, он хочет ставить «Корсар», этот старый негодный балет. А я, если и буду работать, то маленькие балеты. Слава Богу! Это лучше. Как тоскую об искусстве! Ах, какая страшная, сумбурная жизнь!

 «О, вещая душа моя! 

   О, сердце, полное тревоги,

  О, как ты бьешься на пороге 

   Как бы двойного бытия!»  < Ф.Тютчев> 

27 июля. Была 3 дня в Качергинах, на именинах Марите, рождении Кости и именинах Владимира Романовича. Было неплохо. <...> С Борисом крупно поговорили, и за избранность и доброжелательность, только обижался. На другой день гуляли и он просит меня сделать ему несколько маленьких балетов. Почему же я уже не в восторге, почему не вдохновляюсь? … Потому что почти погасла моя вторая жизнь и потому что Виктория – Муза почти ушла из нее.  

10 августа. Лето прошло, прошли жаркие, последние летние дни… Стало холодно, идет дождь, ветер… И мой отдых прошел. Две с половиной недели я отдыхала, дома было тихо, в саду жарко и приятно. 

Как только началась работа, у «Старца» - началось пьянство, и я так замучалась, так устала от сумасшедших и диких людей. И так опротивела мне эта первая жизнь! И такая тоска по второй, моей настоящей жизни, где нет этого мучительного безобразия, этой грубости. Если придется работать по искусству, как смогу я работать, как, где? Опять этот ужасный вопрос встает передо мной и болит душа…

Скоро вернутся все с дачи, слава Богу, а то чувствую себя такой одинокой…

Была у старушки, снесла ей лекарство, яблоки, выпили с ней, поговорили… Оставила Маршалу книгу. Не знаю зачем, так как уже раньше предлагалась, надо было отдать. Хотя ни к чему, все равно Эллада погибла. В душе мрак и уже навсегда, навсегда останется горечь от всего, что было прекрасно. Птицы уже поют, молчит душа, тихо, мрачно, темно. В воздухе чувствуется приближение грозы, я задыхаюсь от тяжелого кашля. 

Моя тетрадь кончается, негде достать, на чем буду писать!

Осенние розы цветут, аромат их нежен и душист, зацвел флокус, настурции – осенние цветы, ветер шумит в саду и нависли темные, дождевые облака, я закрываю глаза и кажется, что время остановилось. 

«Все будет страшнее черный свет

  И все безумней вихрь планет

  Еще века, века…» <Неточная цитата из А. Блока «Голос из хора>

А «Радость»? Нужна ли она мне теперь? Душа мертва и нет в ней пылких желаний, нет мечтаний – сумрак, тоска… Виктория, ты давно совсем за горизонтом и я о тебе мало думаю, скука. Как мало имела я радости! 

21 августа. Завтра первая железная ночь!

И сегодня такая теплая ночь – меня охватывает какая-то истома, томление по радости, меня наполняет счастье, что я живу, дышу и вижу это небо и эти звезды, вдыхаю запах листвы, травы и слышу вечную песнь кузнечиков!

И мне вспоминаются все мои железные ночи, с теплым, дышащим сладостью, радостью, какой-то осенней страстью, ах, я их больше всего люблю, эти теплые, осенние ночи. Виктория, помнишь ли их, меня, и темные деревья и загадочный сумрак… О, Виктория, Виктория-Муза – забуду ли тебя? Как скоро пройдут эти ночи – все, что прекрасно, так быстро проходит! Я пойду в сад, и стану за деревом и буду слушать как течет тишина, и буду ждать, не появится ли Виктория легким, волнующим шагом. А может быть она остановится, мы возьмемся за руки и будем смотреть друг другу в глаза и молчать, а кровь будет горячей волной переливаться из твоего тела в мое… Золото будет струиться в теле, семизвездие запоет в крови. 

Виктория, Виктория, Виктория!..

Надежда – это нечто удивительное, нечто необыкновенно странное! И, мне кажется, и я надеюсь, что я увижу тебя, Виктория, а может быть и услышу, твой грудной, приглушенный голос. О, как запоет тогда мое сердце!.. Ведь завтра первая железная ночь! Моя ночь!

Да здравствуют люди, и звери, и птицы! Да здравствует уединение мое в лесу, в лесу!

Я стою за деревом, жду и шепчу: «Я здесь, я здесь» … Но кругом тишина, а вверху сияют вечно прекрасные звезды, так загадочно, так маняще мерцают в темной вышине неба! И сердце тревожно и сладостно замирает, а душа поет: «Радость! Радость!» Я кладу руки на сердце, о, как оно молодо бьется, как прежнее, как всегда и так еще много желает и так еще радуется жизни!

«Я люблю одну любовную мечту, которая однажды мне пригрезилась…» Да, еще жива во мне эта мечта и я еще храню ее, берегу и борюсь за нее. 

Я обнимаю ствол дерева, я прижимаюсь лицом к его твердой, шероховатой коре, я люблю это дерево, в нем так много соков земли и я поднимаю лицо к небу и мне кажется – лучи звезд греют его и свет их отражается в моих безумных зрачках.

«Радости, Радости!»

Кто-то стоит за мной, близкие шаги я слышу… Я боюсь повернуться, чтоб не порушить очарование.

«Ты здесь, Виктория, - шепчу я, - поцелуй меня, не отнимай своих губ, пока еще светят звезды и утренние лучи солнца не разорвали бархатную завесу темного неба» 

19 сентября.

Давно не писала дневник свой. Пережила (две недели) ужасного кошмара. Неделю не ночевала дома, дни проводила у друзей, особенно мне помогла Маруся, которая была особенно гостеприимна и где мне было очень хорошо. Старец пил, пил с утра до ночи, дома вваливались друзья, все это пило и пило. Я была в таком отчаянии! Не высыпалась, не доедала и все мое выздоровление пропало, я, после этих двух недель, кошмарных недель – состарилась, устала и помрачнела. Я больше не ощущаю в себе ни жизни, ни стремления, ничего, пусто, апатия. Я работаю дома, простую работу служанки исполняю, и рада, что не надо думать. А вечером, уставши, читаю, какую попало литературу, чтоб опять-таки не думать. 

Была в театре, с Борисом прослушали пару немецких балетов, но музыка нам не понравилась. А я думала начать работать по искусству, что было бы и трудно при домашней ситуации, но это выхватило бы меня из апатии, из повседневной, серой, чужой мне жизни. Но не вышло, и вот я опять в серой полосе, лишенная своего искусства, а, следовательно, и второй жизни.

Вчера была на концерте, чтоб посмотреть танцы Бориса и Тамары. Постановка слабая, нет ни стиля, ни связи, набор всего… Несколько мест интересны. Тамара красива, техника хорошая, но не умеет владеть своим телом, которое уже должно выйти из классики в смысле формы. Подчас постановка была настолько плоха, что напоминала картинки с конфетной коробки. Я расстроилась и мне даже хотелось плакать, настолько я была огорчена. Борис же мог лучше ставить, а здесь я увидела большое оскудение и неграмотность, а не художественность. Ушла после первого отделения домой.

=========================================================

 Дневник мой кончается, нет тетради, не на чем писать. Буду писать редко и кратко.

5 октября

Почти совсем не пишу дневник, мечтательной жизни почти нет. Чтоб не слишком чувствовать тоску по искусству, по мечте – работаю дома, в саду, тяжелый физический труд утомляет меня, но мне легче. Все равно нахожусь в прострации, на душе тяжело и мало что радует. Да и душа моя уже не кричит: «Радости, радости!» ... Как-то ее и почти не надо. 

Осень… свежо… Весь сад убран, осталось закрыть розы и виноград. Дома порядок, да и, кстати сказать, старец не пил все время, и я могла спокойно жить. А что касается развлечений – то нет настроения, не хочется. Смерть режиссера Манкевича очень меня удручила, страшно стало жить. Нервы мои неважны, сплю плохо. 

Наступает зима, опять долгая зима… Холод и снег. Что-то будет дальше? Мало вижусь с людьми, а если и вижусь, то, как будто бы и не надо их.

Скворцы улетят, улетят скоро… Виноградные листья всех оттенков, пурпурные, лиловые, коричневые, зеленые.

Вечером на чистом небе тонкий серебряный месяц, в саду поют еще запоздалые стрекозы, иногда попадаются птички, очень красивые…, и они улетят… Все пустеет, начинают падать листья… Осенняя Элегия. 

Виктория? Редко думаю о Музе. Образ Музы побледнел, удалился за дымкой быстро мелькающих дней. Иногда, редко взглянувши на небо, на месяц, вспомнится мне Виктория-Муза, когда-то заполнявшая мою вторую жизнь, и станет печально и грустно и жаль душевного огня и жаль трепета и жаль, что нет золотого пера и не кричит душа: «Радости, Радости!»

Тихо и пусто на полях, тихо и пусто в душе… Золотая птица улетела.

17 октября.

Редко буду писать дневник – не на чем. Приближается зима. Холодно. Сегодня затопила печку. В саду уныло. Осталось закрыть розы и виноград и с садом покончено. В театре печаль – умер композитор Шимкус. А вчера в 4 часа наш курьер Купрайшис. Розовый, седой, улыбающийся старичок, с которым часто приходилось встречаться около кабинета директора. Я всегда удивлялась его розовому лицу, его здоровью, а вот его уже и нет… сколько директоров переменилось в театре, а он все был тот, при всех директорах. Мир праху твоему, розовый старичок!

12-го были именины Зины. Было неплохо, Марите с Борисом были и Маршал. Только очень уж нагрузился и уронил на пол банку и разбил кувшинчик. Экий несуразный! А вчера была у Тамары Свентицкой – день рождения. Было скучновато, но уютно. Осталась ночевать у Зины. Сегодня дома, весь день читала… Второй жизни нет – куда девается мечта – не знаю, но масса уродливости и унижения в жизни… А Виктория – образ ее исчез. Время все разрушило, все исковеркало… остались только воспоминания. Скоро должна пойти премьера литовского балета: «Невеста». Я же лично не работаю пока, искусство также далеко, как и все прекрасное. Остается будничная жизнь с редкими просветами. Атмосфера уныла, давит серое небо, давит неизвестность – в душе мрачность и печаль.

«Куда, куда, куда вы удалились

 Весны моей златые дни…»        <А.С. Пушкин> 

21 октября

Осень… В саду почти не бываю, все снято. Стоят золотые клены, виноград уже почти голый, листья летят… Скворцы улетели… Но сравнительно не холодно и сегодня был солнечный день. На душе нелегко. Работаю дома – чищу, мету, варю… И читаю все свободное время. Как жаль времени – по искусству работы пока не имею, поэтому в душе пусто и мысли угрюмы. В театре давно не была – без театра печально. Больше не мечтаю. Все, все изменилось. Душа сжалась, молчание, недоумение и ожидание, чего – неизвестно. Вечерами тоска усиливается – темнота на улице… Так идут дни за днями. Второй жизни, мечтательной – нет. 

4 ноября.

Холоднее. Листья в саду почти облетели. На лестнице лежат золотые листья клена… Живу, как в тюрьме, редко могу выйти из дому. Почти всегда одна, в душе мрак и глубокая тоска. Сплю плохо, мало. Нервы плохи. Домашняя жизнь опять стала тяжела. Старик пьет. Ухожу ночевать к Зине. День проходит серый и беспокойный.

Рада, когда могу почитать. Читаю Тургенева… совсем позабыла его романы. Была недавно в театре: «Лебединое» с Марите. Балет очень ухудшился. Смотреть неловко и больно. Моя единственная работа – театр, но приходится редко бывать – нужно из-за темноты ночевать у Зины. 

За последнее время умерло несколько знакомых людей: Шимкус, композитор, Варнес по слухам болел, и Купрейшис, наш старый курьер, розовый старик – жалко его, столько лет он всегда был в передней перед кабинетом Директора – мир праху его! У Лели, Зининой <Смольскайте-Орентас> сестры родился (по моему предсказанию) сын. Вот и все новости. Давно нет второй жизни, а Виктория… Виктория скрылась в осенних туманах… Все отошло, и семизвездие уже не поет в крови. Работаю дома, как работница, искусство тоже отошло. В душе пусто и я страдаю, страдаю… Осень, осень… все отмирает, близится зима, с холодом и еще большей меланхолией. 

О, мой белокрылый конь, как давно мы с тобой не летали! Спим, спим, сыплются золотые листья на твою замшелую спину и одно крыло твое сломано. Спи… спи…

10 ноября 

Дни проходят уныло, серо… Иногда мне бывает очень плохо, когда старец запоем страдает. Ухожу ночевать к знакомым. На душе уныло. Не живу, а прозябаю. Становится холоднее. В саду умерли розы, до свидания, до весны… Как печально проходят мои дни – все в домашних заботах – искусство, моя вторая жизнь (мечтательная), Виктория. Все, все ушло куда-то вдаль. Духовная жизнь оскудела, мне кажется, я сплю, сплю без снов, безрадостно все кругом. Нет стремления, ничего, ничего… Драгоценное время уходит бесцельно. В душе такая тоска! Я начинаю стариться, так как жизнь уходит из тела и души…

Наступает зима, и несколько дней тому назад выпал снег… Теперь растаял. Жду, когда будет премьера «Невесты» (Sužadėtinė). Но она назначена на 4 декабря. А так сезон балетный скучен и неинтересен. На днях была на «Лебедином» с Марите. Балет прошел плохо. Скучно было. 

2 декабря

Почти месяц не писала дневник. Дни текут серо, стоит дождливая погода, все серо, серо… Живу без искусства – без мечты – значит не живу, а влачу жалкое существование. В субботу пойду на премьеру балета «Невеста» (Sužadėtinė). После балета будет ужин. Все это интересно, но и сложно для моего здоровья. 

Никогда я так не боялась за сердце. Очень оно у меня ослабело. А там надо пить, хотя и умеренно, а все же придется, к сожалению. 

Марите юбилей - 14 лет службы в театре, нарисовала ей картину из балета «Кавказский пленник». Пошлю на сцену. Кроме того, 18-летие балета. Конечно, будет много гостей. Придется ночевать у Зины. 

Приехала Варвара Григорьевна <Диджиокене>, она насовсем переезжает из деревни, это для меня большая радость! Я очень ее люблю. Осталась вчера у меня ночевать, мило рассказывала о себе. Бедная, все ей приходится переживать, такие тяжелые вещи. Она все для других работает, за других страдает. Редкое сердце. 

Акв. О.И.Дубенецкене-Калпокене «Варварушка». 1920е гг.
Акв. О.И.Дубенецкене-Калпокене «Варварушка». 1920е гг.

Отступление автора публикации: «Есть, в архиве Оленьки, одна акварель, которая всегда при упоминании Варвары Григорьевны Диджиокене вставала у меня перед глазами. И несмотря на несходство сюжета, в портретах обеих «Варварушек» чувствовалась какая-то схожесть судьбы… Тот же постоянный каторжный труд и бесчисленные потери по дороге жизни…»

Варвара Григорьевна Диджиокене (1896 - 1976) на закате лет. Нач. 1980х. Из книги профессора-искусствоведа Рамуте Рахлевичюте. Barbora Didžiokienė. M a ž o s i o s   d a i l i n i n k ė s   p r i s i m i n i m a I (Воспоминания маленькой художницы). Издание Вильнюсского университета. 2015.
Варвара Григорьевна Диджиокене (1896 - 1976) на закате лет. Нач. 1980х. Из книги профессора-искусствоведа Рамуте Рахлевичюте. Barbora Didžiokienė. M a ž o s i o s d a i l i n i n k ė s p r i s i m i n i m a I (Воспоминания маленькой художницы). Издание Вильнюсского университета. 2015.

Виктория окончательно исчезла в осенних туманах… Жизнь моя бедна, и давно замолкли золотые птицы… не поют, и душа моя молчит, иногда скорбит об искусстве – Жар-Птица…

2 года потерять – ужасно! Какая печаль!

О, мой белый конь! Не видим мы больше солнца, дождь поливает нас, и мокрые листья засыпают нас… Спим, спим, глубоким сном без сновидений.

 8 декабря <1943г.>

4 декабря состоялась премьера первого большого литовского балета «Невеста» (Sužadėtinė). Либретто Сантвараса, музыка Пакальниса*, декорации Aukščiūnas, постановка Бориса Келбаускаса. 18-летие балета. Балет местами не плох, страдает длиннотами и повторениями, которые ослабляют впечатление. Нового нет ничего. Смешение постановок «Бахчисарайский фонтан» и «Кавказская пленница», но более слабой редакции. Декорации суховаты, но не плохи. Бал – в саду <поставлен при плохом освещении>, очень темно, номера теряются в темноте и каждый из них (а их много) обезличивает другой. Лучший номер, Тамара Кублицкая - мазурка. На ней был костюм мой из «Кавказской пленницы», что способствовало успеху, так как остальные костюмы тяжелы и использованы из «Красного мака». Очень хорош был Aukščiūnas в роли жениха. Бориса партия бледна (пан). Марите средне, она стала неповоротлива. Да и костюмы дубоваты. Лучшая картина «Сон» по тону и композиции, массы поставлены хорошо. Балет имеет много недостатков.  

*Юозас Пакальнис (лит. Juozas Pakalnis, 1912 - 1948) — литовский флейтист, композитор, дирижёр, педагог. По праву считается родоначальником литовской флейтовой школы; *Аукшчюнас Витаутас Альбертович (р. 13.1.1913, Каунас), литовский артист балета. Учился в балетной студии у П. Петрова. В 1926–44 солист Каунасского т-ра оперы и балета. Танцовщик лирич. плана. Партии: Франц, Дезире, Зигфрид; Антанас ("Невеста" Пакальниса) и др. С труппой литов. балета гастролировал в Монте-Карло и Лондоне (1935). 

Хуже всего конец, который являет заключительный куплет – слаб и неинтересен, безвкусен. Но так как все же балет свой, то имел у публики успех, хотя, и не совсем понравился. Я устала его смотреть и на меня он произвел мало впечатления. 

После балета был торжественный ужин. Я сидела с Пакальнисом и Aukščiūnas’ом. Были речи и так далее. Народу было много (200 человек) и было тесно. Кое-как досидели до 6 часов утра, потом пошли к Зине, а оттуда я пошла с Юкневичем к нам. Угостился Римочка водкой и потом пошел домой, а я, к сожалению, почти не спавши, должна была идти к Марусе ночевать по случаю пьянства Калпокаса, который безобразно себя вел. И так как у него начался запой, 3 дня ночевала у Маруси

Два дня убирала и чистила квартиру.

Сегодня была на выставке Казюлиса*, от которой осталась в полном восторге. Вот где талант!

Болит душа, что не могу работать по искусству! Такая печаль! Виктория окончательно перестала меня занимать. Все в этом сезоне изменилось и поблекло. 

Сегодня 2 градуса мороза. Но снега почти нет. Скоро Рождество… В субботу пойду опять на балет. Встретила Бориса, заговорили о «Шахерезаде», как переделать, и он хочет еще ставить «… неразборчиво». Я очень рада. Я так люблю «Шахерезаду»! Опять немного хоть подышу запахом кулис… Для меня это радость!

*Витаутас Казюлис - литовский художник. В 1942-43 гг. в Каунасе участвовал в нескольких выставках. В 1944 г. перебрался в Германию, там преподавал и выставлялся. В 1945 г. перебрался в Париж. Скончался в 1995 г. В Вильнюсе открыт музей художника, есть экспонаты подаренные его вдовой.

21 декабря

Теплая зима, гололедица, легкий снег… Скоро Рождество… я так любила эти праздники, но теперь я их боюсь всегда, надо будет метаться, искать прибежища и переживать кошмары. Дома почти нельзя быть и деваться на праздники почти некуда… Ужасная моя жизнь! Это время, последнее, опять беспокойное, опять муки! Беспрерывная работа, за которую получаешь всегда грубости и невозможность отдыха. Бедное мое сердце, долго выдержишь?

Читаю Эдгара По, которого читала в юности. Как он интересен! Безумный, умный, талантливый фантаст и провидец…

«Он всю жизнь был влюблен в мечту и ушел искать ее в неизвестность.»   (Бальмонт)

И еще: «В Овальном портрете» он показал невозможность любви, потому что душа исходя из созерцания Земного любимого образа, возводит его роковым восходящим путем к идеальной мечте, к запредельному первообразу, и, как только этот путь пройден, земной образ лишается своих красок, отпадает и умирает, и остается только мечта, прекрасная, как создание искусства, но из иного мира, чем мир нашего счастья» (Бальмонт).

О нем же: «Эдгар По в своей искаженной жизни всегда оставался прекрасным Демоном, и над его творчеством никогда не погаснет изумрудное сияние Люцифера».

Репин Илья Ефимович. «Иди за мной, Сатано». Холст, масло. 56х121.
Репин Илья Ефимович. «Иди за мной, Сатано». Холст, масло. 56х121.

О нем же: «Его глаза пугали и приковывали, их окраска была изменчивой, то цвета морской волны, то цвета ночной фиалки. Он редко улыбался и никогда не смеялся – для него не было обманов. Его поэзия, ближе всех стоящая к нашей сложной большой душе, есть воплощение царственного Сознания, которое с ужасом глядит на обступившую его со всех сторон неизбежность дикого Хаоса.»

Эпиграф к «Лигейя» («Лиѓейя» (англ. Ligeia) — рассказ Эдгара Аллана По, написанный и впервые опубликованный в 1838 г.)

«И если он не умирает, то это от могущества воли. Кто познает сокровенные тайны воли и ее могущества? Сам Бог есть высшая воля, проникающая все своею напряженностью. И не уступил бы человек ангелам, даже и перед смертью не преклонился бы, если б не была у него слабая воля». Joseph Glanvill.

 Эжен Делакруа, «Мефистофель, летящий над городом» (1828).
Эжен Делакруа, «Мефистофель, летящий над городом» (1828).

        ПРОДОЛЖЕНИЕ БУДЕТЪ. ИСКРЕННЕ ВАШ ВЛАДИМИР Н.

©Edmondas Kelmickas


38. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                                      ЧАСТЬ VIII (продолж. IV) 

                                    1942 г. «Сломанные крылья». 

26 сентября. 

<...>Все дни провожу в хлопотах и в работе, мало, мало второй жизни… Грустно. С утра до вечера я занята, в саду уже убираю опустевшие кусты помидоров, все пусто и грустным делается мой сад. Сегодня сорвала еще одну розу, осеннюю розу…

Цветов уже нет, а когда-то буйно цвела сирень, ирисы… птицы пели. Весна. Время летит быстро!

В саду стоят опустошенные грушевые деревья, яблони… они принесли свой плод – розы цвели обильно, а теперь все отцветает, в саду мокро, трава зарастает огород, листва буро-желтая… Свищут скворцы, собираются покинуть нас. Колесо жизни вертится, и после сладостной весны, теплого лета, наступила осень, элегическая осень…

И в душе у меня не поют золотые птицы… Неслыханная тоска охватила меня… Я металась, не могла спать от навязчивых мыслей, такая горечь снедала меня. Осенняя тоска…

Сегодня лучше. В саду было тепло, и в душе стало немного светлее, спокойнее…

Скоро предстоит «гуляние». Как оно пройдет – И хочется и не хочется… Последнее время в большинстве случаев, я чувствую раздражение при соприкосновении с людьми, я вдруг так ненавижу всех и себя тоже. Как много фальши и пошлости… И я сама, презирая себя и Викторию, сижу в ванне пошлости, купаюсь – тьфу, какая гадость!

Я сильно переработалась и очень похудела! Нервы в очень плохом состоянии.

М.В. Добужинский. «Арлекинада». Балет Риккардо Дриго. Эскиз костюма Феи. Гостеатр, Каунас, февраль 1935. Дирижер Лейба Хофмеклер, хореогр. М. Петипа в редакции Ник.Зверева.
М.В. Добужинский. «Арлекинада». Балет Риккардо Дриго. Эскиз костюма Феи. Гостеатр, Каунас, февраль 1935. Дирижер Лейба Хофмеклер, хореогр. М. Петипа в редакции Ник.Зверева.

Собираюсь на балет «Арлекинада», «Сельфида» с Тамарой Свентицкой. Хочется пойти – давно не была. Маршал, наверное, уже приехал из своей деревни. Завтра позвоню Свентицкой насчет «гулянья». Сижу одна. Старец (Пятрас Калпокас- прим. В.Н.) в Kalpokiškах. Диджокаса* перевезли в больницу в Ковно. Голодная, многострадальная Варвара Григорьевна, слава богу, немного отдохнет. 

Барбора Диджиокене. Автопортрет. 1933. Из книги профессора-искусствоведа Рамуте  Рахлевичуте. Barbora Didžiokienė. Mažosios dailininkės prisiminimaI (Воспоминания маленькой художницы). Издание Вильнюсского университета. 2015
Барбора Диджиокене. Автопортрет. 1933. Из книги профессора-искусствоведа Рамуте Рахлевичуте. Barbora Didžiokienė. Mažosios dailininkės prisiminimaI (Воспоминания маленькой художницы). Издание Вильнюсского университета. 2015

Будет ли радость? Надежды мало. Разучилась мечтать… Так далеко все прекрасное! Мой милый театр, мое искусство, о, как все это далеко, самое прекрасное и опустела, и обеднела душа моя! Хочется закрыть глаза и плыть куда-то не слыша, не видя, не говоря…  Элегия…

*Владас Диджиокас (1889–1942), литовский живописец и сценограф, муж близкой подруги Ольги, художницы Варвары Григорьевны Гороховой, в зам. Диджиокене(1896 - 1976). 

=========================================================

21 октября <1942 г.>. Холодно… Сыро. Третий день как топлю печку. Начинается страшная пора – страдать от холода. А теперь особенно трудно, когда нет прислуги. Ужас берет, когда подумаю о зиме! Внизу будет мороз и работать внизу – значит болеть от холода! Дни идут в домашней работе, которую я так не люблю. Искусством заниматься некогда, какое уж тут искусство! Отчего на душе большая тоска и жаль времени. Как-то бессмысленно все, только работать, чтоб существовать. И существовать для чего?

Вторая жизнь моя почти померкла, так, где-то на дне души, валяется обтрепанное золотое перо… Совсем мы с моим белым конем низвергнутые лежим в грязи, покрываясь мхом… Нет, уже не летать нам больше к солнцу. В душе шумно, серо и неимоверно скучно. Нет, уж в театре вряд ли придется работать. Ах, как тяжело!

Картошка, картошка, картошка!

Дрова, дрова, дрова и норма. Сала бы! ... Хлеба и т.д.

Вот о чем говорим, мыслим. Работы…

Холодно в душе… Приближается зима, мучение, как трудно опять его пережить, а теперь еще (непонятно)!

В субботу Марите танцует в «Дон Кихоте». Пойду. 5 марок билет в 1 ряду. А обратно придется уже по темноте тащиться домой! Ах, как все сложно и трудно. О Виктории думаю без нежности. Моя муза упала в моих глазах. О, Виктория, как ты все же многого недостойна! 

24 октября. Была на «Дон Кихоте» с Марите и Борисом. Спектакль мне не очень понравился, по сравнению с прежним – хуже. Быстрый темп, с которым не могут совладать наши танцовщицы, результат – мазня и суетня. Борис еще не в трене – рвет и замазывает. Марите тоже еще не в трене – лучше ей удался сон, по словам актеров ничего, но мог бы быть и лучше. Было много знакомых – говорила с Жадейкой, с Нагевичиене… Было оживленно в антрактах. Настроение у меня гробовое в эти дни. Невероятная скука от этой серой, неприятной жизни. Тоска захватила меня!

Без искусства в театре, без мечты, значит без второй жизни – долго жить невыносимо. Я похудела, и резкая складка между бровями придает мне мрачно-суровый вид. 

Падают желтые листья… Моросит дождь, но сегодня теплее… А теперь летит осенняя скука… Будет ли железная ночь? Ах, как бы я хотела ее пережить, прекрасную осеннюю ночь!

6 ноября. Где ты, Виктория?

Ты распростерла свой лазурный плащ по ночному небу. Твой плащ заткан звездами, пронизан лучами месяца, опутан нежными лебедиными облаками…

Но ты, ты, что ты, моя Муза?

Может быть ты таишься в синей фиалке, в густой росистой траве, в березовой родной роще, где висят золотые качели. Мы качались с тобой, взлетая под верхушки деревьев, под самое небо, и, казалось, звезды падали на нас - и было тепло и сыро, сыро… Запах мокрой травы смешивался с весенним, острым запахом берез. Я видела тебя, небо и бесконечный рай сверкающего неба… Где, где ты, Муза?

Или, может быть, ты притаилась в жаркий полдень, под кустами орешников, в лиловом колокольчике, качаешься и звенишь с ним, когда летний ветер налетает с реки и проносится по холмистому берегу, шурша листьями орешника, под которыми свежие ромашки белеют звездами…

А высоко в небе поют жаворонки, трепещут их серебряные трели… Я гуляла с тобой в жаркий полдень на высоком берегу, над рекой, и солнце обливало нас жаркими лучами.

Где, где ты, Муза?

Или ты купаешься в жемчужной пене волн, которые ночами плещут рядами, катятся, и вновь откатываются от берега. Большая червонная луна встает над горизонтом и кажется, ты везде и в волнах, и в небе, и в темном старом сосновом лесу, который щетинится на высоком берегу…

Или ты бежишь по той золотой дорожке, которая ведет куда-то далеко по морю, переливается и кажется золотой чащей.

Я была с тобой в темных волнах моря, Муза, море обдавало нас миллионами брызг и тело твое казалось нежно-голубым… прозрачным… среди жемчужных волн. 

Где же, где же ты, Муза?

Или ты кружишься в желтых листьях клена. Осенний ветер гонит их по аллее, и они бегут, бегут сами… не ведая куда пронесет их ветер. Теплый дождь, веселый августовский дождь, вдруг изливается с вечернего неба.

Пахнет прелыми листьями, мокрыми камнями… Мерцают фонари, несутся автомобили… Я дала тебе свой белый плащ, и ты закуталась и улыбнулась мне нежной улыбкой. Да, мы шли с тобой осенним вечером по аллее под теплым дождем…

Где ты, моя Муза?

Быть может ты кружишься в вихре снежинок, или мерцаешь на разукрашенных морозом окнах, среди фиолетовых голубых и розовых пальм, среди этих фантастических узоров? Или качаешься в саду на ветвях, которые окутал иней, смеешься и стряхиваешь снег, который, весело рассыпаясь, падает в сугробы? Мы шли с тобой, пробираясь по глубокому снегу в твой милый домик, который утонул под белым зимним покрывалом…

Этот морозный воздух, эта уснувшая природа, эта божественная тишина…

Виктория! Муза! Где, где ты? Ты не отзываешься и серебряные нити, связывающие нас, кажется порвались, и ты ушла далеко, далеко за горизонт и мерцаешь мне угасающим пламенем вечерней звезды.

13 ноября

Ночь. Печаль. Я устала от тяжелой жизни, моя вторая жизнь отошла, я вся в реальной, жестокой и бесполезной жизни… Я зла, я озлоблена, я страдаю, я лишена свободы, я больше не читаю стихов… Мои руки в мозолях – исполняю тяжелую работу. Холод в доме мучает меня, болят руки, болят ноги. Я чувствую себя плохо. И на этих днях у меня был припадок отчаяния… Я дошла до тоски. Без сна, одна в нашем пустынном, мрачном доме… Я помрачнела, я не смеюсь, я молчу и думаю, думаю свои тяжелые думы. Зима приводит меня в ужас…

Сегодня хотела уйти. Ведь сегодня пятница (мой счастливый день!), сегодня 13 число – но не поверила. Осталась дома. Я теперь ничему и никому не верю. Душа моя полна презрения, ненависти… Романтика, мечты, вторая жизнь…

Виктория, Муза, искусство… Как все это далеко… как невозможно.

Когда я думаю о моем «Белом крылатом коне» - я плачу – мысленно плачу… Мы никогда не полетим к солнцу…

Мы можем низвергнуться на землю, и скоро белая полоска снега засыплет нас. Мы спим, мы не летаем больше.

....22 ноября.

М.В.Добужинский. Театральный эскиз к балету «Коппелия, или Девушка с эмалевыми глазами». Собрание автора публикации.
М.В.Добужинский. Театральный эскиз к балету «Коппелия, или Девушка с эмалевыми глазами». Собрание автора публикации.

На днях была на «Коппелии» с Тамарой Свентицкой. – восхитительное было pas de deux с Виктором. Чисто и законченно. В субботу идет «Жизель». К большому сожалению танцуют Борис <Келбаускас> с Кублицкой. Как жаль! Так хорошо видеть Тамару Свентицкую с Виктором. Экая жалость. Все равно взяла билет. Единственное развлечение. А жизнь ужасная теперь. Так однообразна, я иногда прямо бьюсь в ней, как в путах… И ненавижу ее, себя и людей, все, все… Бессильное отчаяние! Бессмысленная. Без искусства! Душа гибнет – во мне нет жизни. Ах, как плохо!

2 декабря

Была в субботу на «Жизели» с Т. Кублицкой и Борисом. Это было очень плохо. Борис слаб в этой роли. Мечется зря. Позы скверны, грим и общий облик плох. Тамара еще хуже. Техники никакой, внешность тоже не подходящая. От спектакля сделалась мигрень. Вообще что-то слабо в балете. Грустно. 

Жизнь гадость. Невероятно трудно, об искусстве некогда думать – надо возиться с домом и думать о примитивном. Чувствую себя нездоровой и неспособной к физическому труду.

Погода плохая, ветер, снег. Так рвет ветер, что спать трудно и в комнате ветер. Апатия и скука в душе. Эти два дня сижу дома, никуда не хочу выходить. Маршал к 15 приедет. Скоро и Рождество, так быстро летит время в этой серой жизни. Редко пишу дневник – писать почти не о чем. Мечтать не о чем. Все погрузилось во мглу. 

10 декабря

Больше всего в жизни я боялась юдоли, серой жизни. И вот теперь я живу, то есть не живу, а плыву в серой мгле, не ощущая ни себя, ни этой жизни! Я перешагнула даже отчаяние, я впала в апатию, я чувствую себя роботом. Механически двигаюсь, работаю ненавистную, одинаковую работу и собственно, меня уже больше нет. Духовно я «сыграла в ящик». Точка! Все, все ничтожно… Отчаяние сменилось тоской, тоска – апатией, предстоит еще абстракция – я думаю, что скоро перестану питаться, лягу и не захочу жить, не захочу! ...

Единственное, что меня еще держит на поверхности этой прекрасной земли – это Виктория-Муза! Так, где-то вдали брезжит этот огонек, мигает, и я, как зачарованная, все еще движусь… Как движусь? Покатываясь и спотыкаясь, почти без надежды, бесцельно… Но все еще движусь!

О, Виктория! Радость великая! Прекрасная и незабвенная! Так давно, давно я видела твой лучезарный венец, смотрела в твои глаза, такие глубокие, как небо Италии, Виктория! Виктория, Виктория!

Скоро, скоро явишься ты мне, но я, я – какая теперь я стала? Меня ведь почти нет – так, бледная тень… Ни энергии, ни радости, ни пламени уже нет в моей душе… Противна самой себе! Ах, как ужасно в моей душе, как темно, как безнадежно… А все-таки есть одно – я увижу Викторию, скоро, скоро Муза моя явится… И один миг – я ощущу, как искру, радость. Радостно, ужасно больно и страшен будет этот миг!

Виктория – ты, ты моя, вся моя радость! Ты, ты, ты все! Тогда я смогу создать опять кусочек красоты!

И, быть может, мгновение – и будет великая радость! Ах, «надежда – великая вещь», -сказал кто-то... и на тысячу раз был прав!

Живу я для красоты, в том смысле слова, как нужно понимать. Тот из людей, кто дал увидеть тот заповедный кусочек красоты – он дорог мне, и я уже люблю его всей душой. Особенно в искусстве, которое для меня все – весь смысл моей жизни. Любовь и искусство! Я вам никогда не изменяла, с детских лет вы были моими светочами в жизни, и я иду и всегда шла уверенными, никогда не колеблющимися шагами, так я и умру с глубокой верой и любовью к вам. В искусстве ли, в любви – я иду всегда прямо, никогда не сомневаясь, ничего не страшась. Это все, что составляет смысл моей жизни – во что я твердо верю. Никогда, никакие сомнения меня не сведут с моего пути. Иду, иду, иду! И благословляю все мои светочи – без вас я, наверное, бы не жила на этой прекрасной и жестокой земле!

Я знаю, что я могу любить людей, которые вкладывают тот кусочек красоты, ради которого я живу. И так я люблю Мажейку, который в Демоне пел так прекрасно, что я плакала, которая никогда почти не плакала. Тамара Свентицкая в «Жизели» - тоже дала красоты – и я ее люблю. Но как я ненавижу бездарности! Такой ужасной ненавистью! Не касайтесь искусства – вы, дерзнувшие войти в эту область красоты – она для вас закрыта, уходите, уходите!

Моя Виктория-Муза дала мне прекрасную мечту, и я люблю ее, мою Музу. О, Господи! Как мне жить. Как я глубоко страдаю – я, несчастный человек, живущий для истинного искусства, для истинной красоты! Куда мне деваться? Как жить?

Сегодня ночью, освободившись от всего повседневного – серого, я снова говорю с тобой, мой человек, так как больше не с кем говорить. Боже, как страдает моя душа, как болит мое сердце без моей второй жизни!

«О, сердце, полное тревоги!»

...Вдруг теперь я осознала, что скоро, скоро явится Виктория! Без которой моя жизнь немыслима. Я дошла до того! Муза- Виктория! Спаси меня, поддержи – без тебя я гибну! Ах, если б человек состоял только из души, не надо было думать, как насытить это тело, обременительное тело! Ужасно, тяжело и скучно. Ах, вся для Виктории-Музы, я должна бороться, иначе я погибну. Для красоты – борись, борись, держись – так все кричит в моей душе!

О жизни. 

Была на балете «Жизель» с Борисом и Тамарой Кублицкой. О, Господи, как это было плохо. Борис метался, ни образа, ни па, ни игры – а бедная Тамара без техники, без необходимой внешности была достойна сожаления. Я страдала и у меня опять болела голова! А дойти до театра было так трудно! Гололедица, мокро, дождь, скользко, темно – я пришла вся в поту, усталая, с головной болью и за что?

Вот уже 2 недели осталось до Рождества! Скоро и Новый год – еще ползимы и весна. Я ничего не хочу, только свободы – я так страдаю привязанная к дому! Никогда, никогда я не чувствовала себя так плохо! Полдня сидеть как собака на улице и караулить дом! Нет, я не могу больше, это я не могу больше перенести! Довольно! 

Ночь… Ночь… Я одна с собой говорю. Мне сейчас легко! Мне даже хорошо. 

«Надежда, великая вещь!» 

...22 декабря. Виктория-Муза! Ты здесь, я слышу твой голос… Теперь опять стало хорошо. Спокойствие и трепет… Скоро, скоро я увижу Музу…

М.В. Добужинский. Декорация к балету "Лебединое озеро". 1936 г.
М.В. Добужинский. Декорация к балету "Лебединое озеро". 1936 г.

Предпраздничные дни. Страшные праздники, но все же праздники. Во-первых, пойду в субботу на «Лебединое озеро» с Тамарой Свентицкой. Это уже радость – опять увижу «кусочек красоты». Я ей принесла белые страусовые перья и зеленые камни. Она сделала себе восхитительный убор. Она очень красива, и я с удовольствием смотрю не нее. После спектакля предполагается «гулянье» у Свентицких. Это хорошо. Маршал будет. Очень хотелось бы, чтоб все это вышло. В Сочельник приглашают меня. Но я не знаю идти или нет. Хочу идти на «Травиату», может быть в театре встречу Новый год. Но не знаю, если своей компании не будет – не стоит – будет скучно. 

В общем я чего волнуюсь опять – бессонница одолела. Была на днях Марите с Дианой, которую я очень люблю. Марите похудела, жаль мне ее… Она определенно должна будет уступить первое место Тамаре – хоть молода, красива, способна и много работает.

31 декабря. ....Так. Этот год пойдет под знаком «Гибель Эллады». Рушилось все, чем я жила. Погибла моя вторая жизнь. Погибла Виктория-Муза, с которой спало покрывало Изиды! Ужас, ужас внушала она мне!

«И в черной пустоте ее зрачков

Мне смерти чудится альков…»

Я с горечью видела, как катились сияющие звезды с ее покрывала во тьму, во тьму. Мне казалось – ее душа умерла. Я была унижена, ограблена и раздавлена. Так погибла «Эллада», а вместе с ней и «Великая радость»! В душе навсегда замолчали золотые птицы, а золотое перо испепелилось. Ужас тьмы!

«Если ты будешь звать дитя

Весна обманет.

Ты солнце на небе будешь звать,

Солнце – не встанет.

И крик, когда ты будешь кричать, 

Как камень канет!» (Неточная цитата стих. А.Блока, «Голос из хора»).

И вижу я себя далеко, в тумане, среди снегов, в каких-то узких, темных улицах, бредущую одиноко, всеми покинутую, заблудившуюся – ищущую пути и не находящую. Темный ужас…

Эжен Делакруа. «Фауст пытается соблазнить Маргариту (по Гете Фауст)». 1827, published 1828.
Эжен Делакруа. «Фауст пытается соблазнить Маргариту (по Гете Фауст)». 1827, published 1828.

Виктория-Муза! Ты погибла, но и я с тобой.

«А душа провалилась, порвалась!»

Мой Крылатый конь! Я обниму тебя за шею, прильну к твоим изломленным крыльям – мы больше не полетим к солнцу и не буду я петь: «Радость, радость!» Мы лежим с тобой у замерзшего ручья и медленно, как белым саваном, покрывает нас снег, мы замерзаем… Ты обратился в камень, и я тоже. Когда настанет время и зазвенит ручей, зацветут незабудки, полетят изумрудные стрелы, запоет жаворонок высоко в небе – мы, ты, мой «Крылатый конь», Пегас и я – мы будем зарастать травой, густые кусты закрыли от нас солнце – наше Солнце. Мы спим вечным сном. 

        ПРОДОЛЖЕНИЕ БУДЕТЪ. ИСКРЕННЕ ВАШ ВЛАДИМИР Н.

©Edmondas Kelmickas


37. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                                      ЧАСТЬ VIII (продолж. III) 

1942 г. «Священная жертва» и «Солнце в зените» (воспоминания). «Сломанные крылья».  

           «Памяти Демона», а эта глава написана «Памяти Виктории»… Виктория, Виктория, Виктория

Это было тогда, когда моя душа пела, когда душа металась, страдала и восхищалась… Всегда, везде я полна была тобой, моя мечта, мой образ, желанный, дорогой.

Ты ведь была со мной и тогда, когда я горела в моем неистовом творчестве, и когда я слышала шум волн, порывы ветра, когда стояла у ручья и рвала цветы… В душе моей пели золотые птицы, они пели: «Виктория, Виктория, Виктория! ...»

О, моя мечта! Я больше всего любила эту мою мечту, мое создание…

Но все, что сильно, бескрайно, неистово – то долго не может продолжаться – хотя тогда тому и не веришь. Все яркое вдруг начинает блекнуть, медленно потухает в душе пожирающий огонь, волнение уже не заставляет дрожать с ног до головы, и не зовет уже голос когда-то любимый, низко-грудной, который когда-то казался музыкой… Все, что было мной сотворено, медленно рассыпается в прах, краски тускнеют… становится реальностью, художник не творит – нет ничего – но осталось одно: воспоминание и «кусочки красоты», которые будут жить в моей душе и которые обогатили мою душу.

Поэтому я и тебя не забуду, Виктория, ты, которая дала мне последний луч…

И может быть на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной! (А.С. Пушкин. 1830)

Вот за эту улыбку, которая блеснула мне – я благодарю тебя, Мадонна,

Моя серебряная Мадонна, и я не забуду тебя, моя мечта…Виктория.

=========================================================

 5 февраля <1942 г.>  

                                              О Гене Соболевской

  Геня Сабаляускайте.
Геня Сабаляускайте.

Часто думаю о бесконечно талантливой танцовщице Гене Сабаляускайте. Я не думаю, чтобы кто-нибудь так ценил бы ее, так глубоко сожалел, что не увидит больше этой красоты! (В ее биографии, есть информация, что Сабаляускайте в это время была в Ленинграде). Это музыкальная танцовщица с редким даром танцевального искусства, какую мне после Павловой и Красовской не случалось видеть! А теперь, если бы она была бы здесь, уже настоящая танцовщица, с необходимой техникой и выдержкой – вот это да! Какое счастье было бы видеть эту красоту! Я о ней горюю и все время сожалею о ней… Неужели никогда? ...

Когда ее с кем-нибудь сравнивают – я начинаю возмущаться. Как Павлову нельзя ни с кем сравнить, так и Соболевскую тоже. Великие и ни с кем не сравнимые.

Анна Павлова...
Анна Павлова...

Когда она танцевала – она вся светилась такой неземной радостью, все тело ее трепетало согласно музыке и каждый палец жил своей особенной жизнью. Эта голова на длинной шее, плечи, тонкие длинные руки и стройные ноги…

Когда она танцевала, - я смотрела только на нее и больше ничего не видела…

Все тускнело и делалось безобразным…

Подлинный талант, Богом одаренная танцовщица, которая могла принести с собой столько красоты – и вот ее нет! ...

А сейчас театр закрыт. Зима холодная, суровая. Так скучно без искусства… настоящего искусства! Сейчас ночь, пишу, радуюсь тишине – когда все повседневное смолкает и только часы своим тиканьем напоминают о том, что время бежит, вперед, вперед – и что ничто не возвращается – каждый момент рождается и падает без возврата в вечность!

Спасибо тебе прекрасная, божественная, юная танцовщица за те «кусочки красоты», которые ты так щедро раздавала нам, спасибо тебе от меня, которая так ценила тебя и столько восприняла прекрасного от твоего танца, которым ты вся светилась, как серебряная звездочка, как драгоценный камень

=========================================================

28 апреля <1942 г.>  

Вчера в 8 часов умер дорогой и высокоталантливый поэт К. Бинкис.

«Бинкис умер», - сказал мне Римидис, которого я встретила сегодня. Мне стало грустно и печально. Еще один поэт отошел от нас в вечность. Как больно потерять такого поэта! 

Хочу пойти на похороны. Весь день я почти плачу, душа болит и тоскует.

Бинкис, Бинкис умер…

О нем я напишу в дневнике своем, его светлой памяти, но сегодня так холодно в моей комнате и руки мерзнут. Не в силах писать. Холод ужасный. Настроение у меня очень плохое. Так щемит сердце!

Спи спокойно, светлый поэт, пусть отдохнет твое усталое сердце, которое не могло выдержать такой жизни! Спи, спи…

Поэт Казис Бинкис. Нач. 1930х. Фото из открытых интернет источников.
Поэт Казис Бинкис. Нач. 1930х. Фото из открытых интернет источников.

30 апреля <1942 г.>

Сегодня похоронили Казиса Бинкиса.

Был ясный вечер. На кладбище собралось много народу. Ведь ушел от нас поэт и большой поэт! Тихая грусть была в моей душе… Казис Бинкис… О, как много воспоминаний, и как дорого мне было его красивое отношение ко мне. Достойна ли я была твоего отношения, того мнения обо мне? Но оно мне было так дорого и ценно! Он сказал мне однажды: «Вы самая культурная у нас женщина, сколько Вы дали хорошего и полезного нам и все еще даете, и еще, и еще…»

Или: «Какое красивое имя Ольга: О,л,г. Мы с ним уже к концу его жизни были на «ты» … Все же я глубоко жалею, что все же мало имела с ним общений – как-то не удавалось… Не удалось и посетить его, когда был болен – и хотела и не хотела… Боялась, что трудно будет вынести мне это…

Вечер был тих и свеж и по небу плыли перистые золотистые облачка за сеткой плакучих нежно-весенних берез, и после всех речей, прекрасных его стихов, когда первый ком земли упал на гроб – вдруг запела звонко и радостно, по весеннему птичка и это было лучшее пенье. Она пела: «Спи, отдыхай, многострадальный поэт, мы будем петь тебе весенние песни о том, что земля цветет цветами, что все живет, что жизнь прекрасна и своими радостями и страданиями, и что твои песни – долго будут жить в сердцах твоего народа, который ты так любил и которому отдал свое творчество…»

Поэт Казис Бинкис. 1930е. Фото из открытых интернет источников.
Поэт Казис Бинкис. 1930е. Фото из открытых интернет источников.

А над этими мирными трелями, в небе гудели аэропланы и все это дисгармонировало с созерцательным и грустным настроением.

На твоем гробе лежал литовский флаг и под конец был спет тебе литовский гимн. Спи, спи…

Как я бы хотела провести вечер с твоим другом и говорить о тебе, и читать твои стихи…Так много вспомнить и так много услышать о тебе…

Мне очень грустно, я так печалюсь… Еще один поэт оставил нас, «мы стали еще беднее» …

======================================================= 

24 мая <1942 г.>

В моей первой – реальной жизни: я голодная, голодная и голодная. Я усталая, слабая, измученная. Жизнь эта тяжела, нервы в ужасном состоянии.

В моей второй – мечтательной жизни: я радуюсь весне… радуюсь солнцу, зацветающим вишням, грушам, мягкой весенней зелени, смелым одуванчикам и маленькому красному тюльпану, который напоминает мне о тюльпановом домике… в честь которого посажен. 

Сегодня тихий теплый вечер, месяц на светлом ночном небе и, как облачко, столь нежное вишневое деревце. Я любуюсь ими и хвалю Бога, хвалю красоту… От земли и травы поднимается восхитительный аромат. Я думаю о Виктории-Музе. Теперь я уже спокойная. Но пару недель я металась и была так трепетно беспокойна. 

Было ли, нет ли? Или все мне пригрезилось в это странно призрачное весеннее время? Как прекрасна моя вторая фантастичная жизнь, которую я сама себе создаю и которой живу!

Балета долго не увижу. А, следовательно, и не привидится мне моя Муза. Жаль, время идет. 

Долго не писала дневник – жизнь была слишком растрепана. Вот и май проходит – самый красивый месяц! Как быстро проходит все прекрасное – а безобразно-тяжелое тянется, обволакивает своей серой паутиной и человек задыхается, бьется в ней… страдает тупой тоской.

Часы идут – остановитесь, черт возьми! Идем, идем, идем… О, Виктория, Виктория!

=========================================================

 13 июня

Тринадцатое число – и невероятно скучно. Вообще в последнее время многое изменилось, все сделалось повседневным… обыденным. Та фантастика, которой я умела создать себе легенду, сладостную легенду – поблекла как-то. Пошлость и мещанство, которое вклинилось в нее – ужасно обесцветило все. Ужасно жаль умершего яркого и прекрасного настроения, жаль радости, которая, как благодатное вино, возбуждала чувства и обостряла ум… Затянуло все серой паутиной – мелочность и мещанство окружающей атмосферы. Я сама, терзаясь и презирая себя, медленно плыву по мутным волнам повседневности, ища, лихорадочно ища выхода на правильный путь

Весна кончилась, отцветает сирень, птицы светло и радостно поют в моем саду, пахнет свежей травой, солнцем … летом. Столько хорошего кругом, а вот главного-то и нет. 

Так хотелось бы опьяниться, чтоб душа отдохнула бы. Но из этого пока ничего не выходит. Особенно сегодня. Ну, что ж, пройдет и этот день – время идет. Я часто думаю о тебе, Виктория Муза, и как часто я удаляюсь от тебя…

На днях думаю начать портрет Т. Свентицкайте в роли Жизели. Конечно, я очень разленилась, но хочу сдвинуть себя с мертвой точки. Надо начать работать, пора приблизиться к искусству. Виктория - Муза, поможешь ли?

=========================================================

.....18 июня. 

Однако тринадцатое число все же было удачным! На всякий случай я все же была наготове его встретить. Лежу, читаю, вдруг звонок. «Алло, кто говорит?» «Римидис». Ах, вот как, ну, все же я угадала, что этот день так не пройдет и мое желание повеселиться – исполнится. Спрашиваю: «Как поживаете? «Ну, что же вы меня не поздравляете?» - голос знакомый, но уже под влиянием алкоголя. Что же, это мило. «Приходите, Ольга Ивановна, вечером». «Хорошо, приду, спасибо!» Ну, вот…

Вот я обрадовалась, так кстати! Так хотелось повеселиться. Через несколько минут позвонила и Свентицкайте. Тоже приглашена. Сговорились идти вместе. Быстро я начала собираться. Встретились и поплыли. Когда пришли, застали Грибаускаса, Норейшу, Римидиса уже под парами. Ну и началось! Тут и раки, тут и водка. Также пришли еще журналисты и скульптор Пундзюс. Кутерьма. И пикировки, и смех и т.д. 

=========================================================

  24 июня.

Вот сижу одна дома – старца нет. Тишина. Наслаждаюсь одиночеством… Легко думается, легко. Даже мечтается… Я снова думаю о Виктории, которая так долго владеет моей душой.

Какая тайна в этом! Порой живу и почти ее забываю, и опять моя Муза является передо мной, и снова моя жизнь освещается и душа наполняется трепетом, какое такое чувство наполняет меня и сердце полно от избытка сладостных чувств. Я все, все могу! Я творю, творю эту сладостную легенду и погружаюсь в мою вторую жизнь. Я больше ничего не вижу, не знаю, как только эту легенду, которую люблю и которой дышу, я слушаю этих золотых птиц, которые поют в моей душе, а прочее, прочее все отметаю, передо мной только одна линия и эта линия ведет меня в самую прекрасную сказочную страну, где растут благоухающие цветы…

Туда, где все пути усыпаны цветами и залиты кровью. Иду, как слепая, не вижу и не хочу видеть ничего, кроме одного. Творю, творю легенду…

И все мне мило: и огорчения, и терзания, страдание – и великая радость. Смотрю в бездну – и ощущаю ужас и счастье. Виктория, да благословенно имя твое, так, как ты бываешь прекрасна моя Муза! Меня наполняет нежнейшее чувство и неизъяснимая благодарность судьбе! 

А душа провалилась, порвалась! ... Ты, ты, ты… А в душе звучат стихи Готье о Жизели: «и вот уже больше не видать прелестного призрака, видна только маленькая ручка, протянутая своему возлюбленному».

Во вторник идет «Жизель» и «Сильфида». Последний раз «Жизель» … 

27 июня <1942 г.>

Ах, иногда меня наполняет такое восхищение, такой трепет, что я не знаю куда деваться! Такая жадность к жизни, жадность к наслаждению, веселью и смеху! Думаю, что это от того, что смерть так близка и может быть неожиданна. Ах, лето, это зимнее уныние и скука прошли и надо пользоваться этой короткой передышкой, чтобы все успеть!

М.В. Добужинский. «Жизель». Балет Адольфа Адана. Эскиз декорации. 1935г.
М.В. Добужинский. «Жизель». Балет Адольфа Адана. Эскиз декорации. 1935г.

Закончила 2 абриса для Тамары и Виктора к последнему спектаклю «Жизель». Шрифты сделает Андруншис. Ах, если бы приехал Rimydis, который, кстати, сделал удачный перевод Готье из Жизели. Вообще, если б он приехал, все было бы хорошо. Мне кажется, он приедет, так чувствую, к спектаклю.

Где и как будет встреча – неизвестно, так как предполагалась в театре после спектакля. И наше чествование дома не выйдет. Это жаль. Отчего меня наполняет такая волнующая радость? Хотя радоваться нечему. Может быть потому, что я со своей Музой в ладах, - наверное так. Милая, милая Муза!

Неделю пробыла одна, тихо, ничто не отвлекает, рисую, пишу, мечтаю… Чудно!! Лихорадка бьет… Люблю этот трепет… это жизнь! Эти минуты…

Да будет благословенна Иванова ночь! Красивейшая из ночей! А если бы, скажем, на природе вечер, поле или около леса… Ну, это мечтания…

====================================================

 10 июля <1942 г.>  

Вчера ходила на драму «Givenimas iš naujo» (« Снова жизнь»). Так не интересно, так скучно! Просидела два акта и ушла. Зашла к Свентицким, где поговорила с Тамарой о балете. Я сама уже уложилась и с Зиной уезжаем в Калпокишки на пару недель. Надоело уже в городе. Хотя с садом жаль расставаться. Но уеду ненадолго. Приеду на помидоры. Виктория - Муза не интересует опять. Образ ее потускнел и, кроме глубокого пренебрежения, ничего не ощущаю… Уезжаю со спокойным сердцем. Наступает пауза, мертвая пауза в легенде.

Бывают моменты, когда некоторые люди превращаются в отвратительных животных или насекомых – делается страшно. То собака с оскаленной мордой, то кот усатый, то гадкое насекомое. Где человек, где очарование улыбки, глаз, голоса – момент – и все исчезло. Видишь непреодолимую сухость, глупость, склочность и удивляешься лжи! Презрение и забвение остается.

Акв. О.И.Шведе-Дубенецкене-Калпокене. 1920е.
Акв. О.И.Шведе-Дубенецкене-Калпокене. 1920е.

И я себя презираю, что там Муза – падаю низко, унижаю себя, лгу себе и другим. Все из-за Виктории… А стоит ли это? Она-то во всяком случае, как таковая не достойна. Но так как фантазия у меня слишком сильна, так как моя вторая, фантастическая жизнь – есть главная, то в ней все преображается… Не надо смешивать две жизни. Никогда не вводить одну в другую – пусть резкая граница разделяет их всегда. Это не всегда мне удается.

«....Увлекаюсь розами, которые в этот год дивно цветут. Самое прекрасное сочетание белых и темно-красных. 

«В моем саду мерцают розы белые, красные, 

В моей душе живут мечты несмелые, но страстные…» К.Бальмонт.

Ах, все у меня делается со страстью, напрягаются все нервы, если я чем-нибудь восхищена или чего-либо хочу достичь. Оттого я так часто и проваливаюсь, потому что необычные страсти живут в моей душе – уж если я во что-нибудь поверила – то до конца, лечу, как безумная в пропасть. Всегда все ярко, остро и стремительно. 

Я тоскую сейчас о тебе, Виктория, я не творю, жизнь омрачилась и стала серой, как то, дождливое небо сейчас. В душе трепет, зарядка стремлений разрывает меня, а стремиться некуда… Результат – тоска! Забыться бы теперь… Невозможно. Виктория меня покинула, ушла вдаль. Прощай Виктория, не потеряй окончательно покрывала Изиды. Если потеряешь – перестанешь жить в моей легенде. Ах, Виктория - Муза. Иногда ты бываешь прекрасна, а иногда – отвратительна.»

«...Август месяц… Вечером уже скоро темнеет, в саду уже трещат кузнечики, зелень потемнела, скоро покажутся желтые листья. Осень… пожалуй она больше подойдет к моему настроению… А мне грустновато как-то. Милая, фантастическая Виктория, как я хотела бы снова ощутить этот трепет… волнующий трепет… Возможно ли?

Дашь ли ты мне его, о, моя Муза!

Справа ученица и близкая подруга Ольги, Зинаида Смольскайте-Орентас.
Справа ученица и близкая подруга Ольги, Зинаида Смольскайте-Орентас.

Все вспоминаю наше с Зиной <Смольскайте-Орентас> житье в деревне. Перед домиком растет лен, рожь, вниз бежит шоссе, подымается на гору… Внизу таинственная, античная поляна. Вечером все ходила любоваться ею: полукруглая, в середине яркая зелень какого-то посева, а кругом бежит тихая маленькая речка, обрамленная живописными ивами. Все окружено бархатными, сумеречными тонами вечера. Солнце уже зашло и из-за горы поднимается большая луна… Гуляем с Зиной и тихо беседуем… На горе стоит баба, или девочка, пасут бело-пестрых коров, проезжают мальчишки на лошадях…

Лето в литовской деревне... Фото сер. 1940х из архива О.И.Дубенецкене-Калпокене.
Лето в литовской деревне... Фото сер. 1940х из архива О.И.Дубенецкене-Калпокене.

Рано вставала, с восходом солнца, которое розовым блеском озаряло поля, пригорки и опушки… Иду по росе, воздух одуряет. Пастушок проходит, коровы, овцы… А в соседней комнате старушка за прялкой прядет шерсть… Тихо, Зина спит, а я уже гуляю… Были и на Немане, в бору, в поле… Колосья шуршат, пестрая гречиха, васильки и жаворонки поют… Как хорошо! Мир, тишина и удивительное благообразие. Душа отдыхает и молится. А Бог блистает в голубом небе.

Уже вторую неделю живу в городе. Работаю в саду, ухаживаю за помидорами, но их мало. Что-то неважные. Жары не было и частенько свежо и дождь. Розы цветут, лилии… настурции и синие итальянские вьюнки. Вишни, малина, но мало. Милый сад!

Я все время на воздухе – радуюсь солнцу, ведь так быстро нагрянет зима.  

Узнала, что сезон открывается 16-го, пойдет «Лебединое озеро», и что ожидается пресловутый Зверев*, к сожалению. Прощай надежда на работу, вероятно уже не придется никогда работать декорации. Скучно, скучно без творческой работы, которую так любишь! Надо будет жить без нее, без… Ах, как грустно жить. Если не создам второй жизни – как буду жить? А время идет… Жить становится труднее, поэзия, романтизм, вытесняются жестокой реальностью. Душе нечем питаться, мысли, энергия, все стынет, замирает, голодное тело требует пищи… Где уж тут романтизм… Надо увидеть Викторию… Ведь скоро наступят морозные ночи… А с ними и элегия. Осенняя элегия. Виктория Муза!

М.В. Добужинский. «Спящая красавица». Балет П. И. Чайковского. Эскиз костюма. Государственный театр, Каунас, 19.04.1934. Хореография Николая Зверева (по Мариусу Петипа).
М.В. Добужинский. «Спящая красавица». Балет П. И. Чайковского. Эскиз костюма. Государственный театр, Каунас, 19.04.1934. Хореография Николая Зверева (по Мариусу Петипа).

* Зверев Николай Матвеевич (1888-1965), артист, балетмейстер, педагог. В 1931-35 балетмейстер труппы Гостеатра в Каунасе, для которой пост. балеты: «Жизель» (1931), «Шопениана», «Карнавал» (оба - 1932), «Раймонда» (1933), «Спящая красавица» (1934) и создал первые литовские нац. балеты: «В вихре танца» В. Бацявичюса, «Юрате и Каститис» Ю. Груодиса, «Сватовство» Б. Дварионаса (все - 1933). Ставил также танцы в операх.

Вера Немчинова (Коломбина) и Николай Зверев (Арлекино). Парад. Автор фотографии Choumoff. Источник Национальная библиотека Франции. Из открытых интернет источников.
Вера Немчинова (Коломбина) и Николай Зверев (Арлекино). Парад. Автор фотографии Choumoff. Источник Национальная библиотека Франции. Из открытых интернет источников.
М.В. Добужинский. «Спящая красавица». Балет П. И. Чайковского. Эскиз костюма. Гостеатр, Каунас, 19.04.1934. Хореография Николая Зверева (по Мариусу Петипа).
М.В. Добужинский. «Спящая красавица». Балет П. И. Чайковского. Эскиз костюма. Гостеатр, Каунас, 19.04.1934. Хореография Николая Зверева (по Мариусу Петипа).

«14 августа. <1942 г.> 

Сегодня вечером я много думала о моей Музе Виктории. Снова и снова встает передо мной почти забытый твой образ. Может быть оттого я вспомнила о тебе, что приближаются желанные ночи, которые я так люблю. Прекрасные осенние ночи! Мне грустно, ведь я почти потеряла тебя, Виктория. Ты изменилась, меняюсь и я. Романтизм уходит… реальная, жестокая жизнь, а с нею и пошлость внедряется. Я невероятно снижаюсь духовно и все время презираю себя, а, собственно говоря, все из-за тебя, Виктория. Ты падаешь низко и я с тобой, обе мы погружаемся в болото, где только изредка всплывают зеленые огни…

Появилось рыжее облако, рыже-серое… Нехорошее облако, самое плохое…

Что же, Виктория, вместо покрывала Изиды, вместо глубокой тайны – закутайся в это рыжее облако, отдай свою тайну и сбрось звезды вниз, в болото…

Все вспоминаю твою жалкую гримасу улыбки, такую трафаретную, но такую всю любимую. Ведь все в тебе, Виктория, так мало ценно, но все же, о, как это унизительно и горько – мне мило. 

Осень, осень, цветут лилии, а помидоры не краснеют… Сколько я за ними не ухаживаю. Эти несколько дней я в одиночестве и тишине, и я опять начинаю свою двойную жизнь, хотя еще и очень робко.

Сейчас ночь, я работаю портрет, заказ. А радио играет танго, и, как всегда, мне больно, так как вспоминается милое, бесконечно далеко ушедшее.

О, Виктория, Муза! «Надежда «великая вещь», - сказал Гамсун. И мне кажется, что вдруг я услышу небесную музыку, что мы с моим крылатым конем взовьемся к солнцу… Но вместо небесной музыки слышу шум летящих аэропланов и опять грозный лейтмотив врывается в мои тихие думы… Виктория была больна, но не я за тобой ухаживала, не я была около тебя…

Предполагаем «народные гулянья». Во вторник иду на «Лебединое озеро». От Гени Соболевской* получено известие – жива и здорова, постарается как можно скорей вернуться. Отличное известие

*Г. Соболевская находилась в это время в СССР, и собиралась как то вернуться... в 1942 году! И вернулась! Еще одна не описанная история...

Сегодня сорвала в саду темно-красную розу, она так была ароматна, неужели?...» 

21 сентября <1942 г.>. 

Полночь. Только что прогудела сирена… Окончилась воздушная опасность. Но мне не хочется спать, тем более я сейчас нахожусь в практически романтическом настроении.

В эти моменты мне приходят разные мысли в голову и сегодня я думала о Виктории-Музе и о своей двойной жизни. Мысли текли так ясно и логично. Все было так прекрасно… Я могла бы долго сидеть в погребе и думать, так сладко ясно думать в тишине… И опять захотелось написать новеллу о Гансе и Виктории.

                          Новелла «Звездная лунная ночь»

О чем думал Ганс в звездную лунную ночь? Ночные звезды ярко мерцали с полуосвещенного полумесяцем неба. Темные лохматые клены стояли неподвижно, и только слышался треск кузнечиков в свежести осенней травы. Было свежо, наступила осень… Осенний холодок, но вместе со всей природой, так гордо и угрюмо умирающей, рождались сильные страсти, подобно зрелым кистям винограда и бесстыдно раскрывшимся розам, предлагающим весь свой аромат, всем, кто хочет его вдохнуть…

Так, о чем думал Ганс? О том, что жизнь прекрасна, что во всякие времена он благословлял жизнь и в минуту опасности, и в минуту высшей духовной страсти.

Он думал о Виктории. Давно, давно, всегда ему хотелось поговорить обо всем и это никогда ему не удавалось. Он боялся вспугнуть эту золотую птицу, которая так небрежно уронила свое золотое перо в его душу, он боялся напугать эту мистерию, всю сотканную из фантастических образов и переживаний, ему казалось, что если он сдернет с Изиды ее звездное покрывало, все исчезнет, как мираж и он останется в пустыне – одинокий, опустошенный и навсегда потеряет то главное, что составляло сущность его духовной жизни. Из страха потерять этот драгоценный дар Бога – он молчал, он притворялся, он никогда не говорил никому, даже Виктории, о том, о главном. А в мыслях всегда с ней говорил.

А вот теперь, в эту осеннюю прекрасную ночь, которая могла бы быть «железной ночью», он говорил с Викторией. «Разве не могу я быть тебе благодарным, моя Виктория, (конечно, ты моя, так как никто, никто не будет таким богатым как я, который так много имел от тебя, но ты, ты не идешь замуж). И все-таки я так благодарен моей Музе! Сколько необъяснимых трепетных минут я пережил! 

Сколько творческих божественных минут! Сколько страданий! Горьких и сладостных. Сколько надежд и разочарований, унижения и радостей. «Радость, радость!» Ведь для страха уже ничего не оставалось подчас, душа, бывало, так была наполнена восхищением, глубочайшим наслаждением, что исчерпывается для всех иных переживаний! Твой голос, взгляд уже исчерпывал все восхищение, неистовство и эту неизбывную радость. Какой божественный период жизни я прожил – ведь если б не ты, что были бы эти дни и ночи? Без творчества, без радости и страсти! О, Виктория, ты можешь быть такой уютной, и изменчивой, и милой, и бездушной, и жалкой, все равно какой, но очарование всегда сильно, и я люблю тебя, мою Музу и благословляю тот день, когда увидел и услышал тебя!». Вот об этом думал Ганс в эту первую сентябрьскую ночь. Переживем ли мы с тобой «железную ночь», Виктория? Звездную ночь, безумную ночь?

Благослови тебя Бог, Виктория, за то, что ты существуешь, за то, что улыбаешься, говоришь, и за то, что ты и есть импульс моей жизни, очарование мое второй жизни. Ты, ты сплела со мной причудливую легенду, которая и есть моя настоящая, мечтательная жизнь! Будь благословенна, моя Муза, ты в покрывале Изиды со звездным венцом на голове!

Пусть все эти осенние звезды будут твоим венцом, пусть это темно-бархатистое небо будет твоим покрывалом, а пенье стрекоз – твоим голосом. Этот нежный ночной ветер – прикосновение твоих перстов…

Виктория, Виктория, Виктория!

Ганс сидел в полумраке, в своей комнате, и смотрел в слуховое окно, высоко - высоко. Над страданием… А сердце пело, пело… А золото струилось в его ошеломленной душе, вероятно от золотого пера золотой птицы, этого Феникса, который погибает и снова возрождается. 

Вот эту новеллу я написала в звездную ночь, когда одна сидела в темном погребе и, прислонивши усталую голову к сырой стене, слышала звук мрачно-унылой сирены. Никогда не казалась она мне настолько поэтично-прекрасной!

Так близка смерть и так радостна жизнь! Быть может от близости смерти – жизнь ярче и блистательней?

«О, сердце, полное тревоги!» … 

Какая тишина! Розы так ароматны, а красный флокус пахнет ярко, и напоминает мне мою юность - осень… когда осень еще была пустяком – еще много-много осеней предвиделось, да и теперь, несмотря ни на что, жизнь мне кажется бесконечной…

Разве я не должна благодарить Бога за все его дары? За то, что он дал мне сердце, которое так много любит, так любит красоту и верит, и живет красивейшей мечтой?

«Но больше всего я люблю свою мечту», сказал Ганс.

Ах, о многом еще хотелось бы писать, но время бежит, и близится утро…

=========================================================

4 сентября.

Опять alarmas (воздушная тревога – прим. В.Н.). 9 часов. Шум летящих аэропланов услышала заранее уже. Собираю с собой что необходимо и иду в погреб. Скоро приходит Даньша. Слава Богу. Веселее будет. Принимаю дозу алкоголя. Легче.

Размышления о величии духа человека. Неужели не дойду до сознания, что бренное тело ничто, а важен дух. Стремлюсь к этому. Надо быть мужественной, и забыть о презренном теле, дух, дух важен. И так все было ясно. Ах, как бы понять это главное, как бы усвоить. Не бояться и не трепетать за тело ничтожное. С гордо поднятой головой встретить смерть. Я должна дойти до этого, каким путем – не знаю, логическим или просто по чувству – но надо – иначе не имеет смысла жить при таких обстоятельствах. 

Сидела в саду – небо, полное звезд, раскинулось надо мной, я смотрела ввысь и мне казалось, что миллионы звезд смотрят с высоты – и как высшие наблюдатели, они нам сочувствуют – мертвые глаза…

Надо жить одним днем и как драгоценен будет этот один день! Дорожить каждым моментом, как можно больше увидеть и почувствовать красоты – будь она в лепестке только раскрывшейся розы или в этом безбрежном ночном небе, усыпанном звездами, или жарком луче солнца, в блеске глаз и улыбке человека, в порыве страсти или нежной улыбке ребенка, все равно! В работе, в чем бы то ни было, но не должно быть ни одной минуты пустой! ... И совершенствование духа поднять, поднять на должную высоту.

Atšaukimas*. Спокойствие и надежда прожить еще один день. «Надежда великая вещь», сказал Гамсун. 

*Atšaukimas - в данном контексте означает отбой (воздушной тревоги).

=========================================================

 13 сентября.

Давно не писала. Жизнь становится чересчур реальной. Работала целый день дома и в саду. Некогда подумать о себе и второй жизни почти, которая так теплится где-то. Отчего в душе большая неудовлетворенность. 

Была на «Коппелии» с Марите – первый акт очень был слаб. Марите и отяжелела и техника ослабла. Не было ни Па свободы, ни Па личности, ни Па уверенности.

Два вторых акта прошли лучше. Но мне было больно и жаль, что Марите, моя ученица, уже хуже танцует. Ах, как ей надо работать! R. не был, а вместо него сидела мамаша Свентицкая, которая вероятно очень радовалась в душе. Все это было в высшей степени неприятно

        ПРОДОЛЖЕНИЕ БУДЕТЪ. ИСКРЕННЕ ВАШ ВЛАДИМИР Н.

©Edmondas Kelmickas


25. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ...

                                           ЧАСТЬ VI (прод. II).

              Переписка Ольги Ивановны Шведе-Дубенецкене-Калпокене и Евгения Фаберже, похоже продолжалась долгое время и хотя послевоенных писем не сохранилось, я нашел Ольгину фамилию, в послевоенной записи в записной книжке Евгения Карловича Фаберже. (Благодарю уважаемого исследователя Валентина Васильевича Скурлова, историка ювелирного искусства, кандидата искусствоведения, почетного академика Российской академии художеств, ученого секретаря и герольдмейстера Мемориального фонда Фаберже, консультанта-исследователя по Фаберже Русского отдела Антикварного дома «Christie’s» за предоставленные парижские фото Е.К.Фаберже, лист-копию из его записной книжки и портрет Ф.И.Шаляпина).

Страница из Записной кгнижки Евгения Карловича Фаберже. Париж, 1930-1950 гг., получено от В.В.Скурлова.
Страница из Записной кгнижки Евгения Карловича Фаберже. Париж, 1930-1950 гг., получено от В.В.Скурлова.
Collapse )

19. ЛИДЕНЬКА БРЮЛЛОВА. СИЯЮЩАЯ КОМЕТА МЕЖ ДВУХ ЗВЕЗД…


                                                       ЧАСТЬ V (прод. III).

               Из сохранившихся в архиве О.И.Шведе-Дубенецкене-Калпокене 125 рисунков и акварелей восемь, несомненно, принадлежат Лидии Павловне Брюлловой, они подписаны ее рукой. Как и произведения Оленьки, все они на злобу дня. Проводы, восхищение, встреченный смешной персонаж: «Коровелова», «Тестный, Мухолов», «Лиденька и Оленька в печали», «Лиденька и Оленька ликуют», «за табачком», «сцена на вокзале»…

Акварель Л.П.Брюлловой. 1910е гг.
Акварель Л.П.Брюлловой. 1910е гг.

               Трудно, сейчас объяснить, чем приглянулся нашим героиням этот персонаж, но читая «Историю двух экземпляров», не удивляешься никаким, странным на первый взгляд прозвищам, фантазия Оленьки и Лиденьки не имела границ.

Акварель Л.П.Брюлловой. 1910е гг.
Акварель Л.П.Брюлловой. 1910е гг.

А уж Коровелову вычислить в даме сидящей к тебе спиной, надо иметь, наверное, особый талант…

Акварель Л.П.Брюлловой. 1910е гг.
Акварель Л.П.Брюлловой. 1910е гг.

             Лиденькин обожатель Соколов, персона достаточно известная, Оленька достаточно поломана на нем перьев…В «Истории…»,  они о нем пишут так: «Налево от них стоят 2 господина. Один из них удивительный красавец: нос у него прижат, а губы выпучены, точно на папильотках зависшие. Пленил он Лиденьку совершенно. Она толкает Оленьку и та изощряется посмотреть на Лиденькиного любимца, извивается, стукаясь шляпами с Лиденькой. Но ее пленяет товарищ «профиля», господин в цилиндре с глазами бусинами, и при том, изумленно вытаращенными. «Лиденька», - шепчет Оленька, - он говорит: «Вот тебе и весна!» Лиденька хохочет, и за сим господином так и утверждается это название.»  

На Павловском вокзале. Акварель Л.П.Брюлловой. 1910е гг.
На Павловском вокзале. Акварель Л.П.Брюлловой. 1910е гг.

           Живая сценка на любимом Павловском вокзале, с его завсегдатаями, сразу узнаешь нашу удаляющуюся парочку, неразлучных подружек.

Акварель Л.П.Брюлловой. 1910е гг.  Проводы красавчика, Влита, с неразлучной виолончелью под мышкой…
Акварель Л.П.Брюлловой. 1910е гг. Проводы красавчика, Влита, с неразлучной виолончелью под мышкой…

            Есть даже письмо Лиденьки из села Иванова, которое она называет Обломовкой, но пишет, что тем не менее наслаждается жизнью там. Подружки любили на каникулах забраться в какой ни будь, медвежий угол, с целью познания жизни и писать оттуда романтические письма. Впереди, еще будет речь о поездке Оленьки на Дальний Восток, на этюды!

Акварель Л.П.Брюлловой. 1910е гг.  "Мусе поклон" из Иванова.
Акварель Л.П.Брюлловой. 1910е гг. "Мусе поклон" из Иванова.

             Кстати, Муся, упоминаемая в надписи на акварели, это жена старшего Оленькиного брата Кости. Из того же Иванова, Лиденька  пишет полные восторга письма об окружающей ее красоте и делится самым сокровенным:

«...6 января <Иваново>. Сегодня весь сад в инее. Это очень красиво, но солнца нет, потому много теряет. Я здесь катаюсь на коньках по пруду. Т.е. «катаюсь» слишком хорошо сказано, я едва передвигаю ноги. 

7 января. Ах, Оля, иногда я чувствую, как недостает мне семьи и тогда я куда угодно готова идти за ней. Хочу ласки, любви, а главное детей. Знаешь, я так страшно страдаю, когда гляжу на чужих детей. Все мечтаю я о каком-то великом, который составит счастье. А ведь их нет, где они эти великие. А, между тем, во мне так сильны инстинкты самой обыкновенной женщины: любовь и материнство. Ничего мне это не заменит, ни живопись, ни наука, ничто! Сейчас была на свадьбе. Вот интересно, Оленька, приеду расскажу! Все традиции, причитания, обычаи, все! Сегодня чудно. Все в инее, голубое небо и солнце. Сад хрустальный, точно заколдованный замок царя-мороза. Иней пушистый, огромный, не то, что в Петербурге. Облетает он - точно вуаль, сбрасывают деревья легкой дымкой с таинственным шорохом. Ах, если бы ты была тут - мы бы насладились. Прямо с ума можно сойти.  Когда приеду в Петербург, поговорю обо всем, так трудно писать!»

               Мы уже говорили ранее, о походах чухонца Влита за табачком, которые вполне возможно были не спроста, а по просьбе наших героинь, курение тогда прочно входило в моду… Ляпнул я эдак, и не ошибся! Внимательно читая «Историю…», встречаю такие строки: «И мечты, мечты, мечты… Но вскоре действительность дает себя знать. Пора расходиться. За Лиденькой пришли… «Прощай, Оленька», - уходят и Лиля <Дмитриева (Черубина)> с Верой и вот Таня идет спать, а Оленька ложится на кушетку и курит… Впереди столько еще нового, счастья, любви…все это еще впереди. Сердце Оленьки сжимается от сладостного чувства, она затягивается папиросой, голова туманится… Фонарь тухнет, в комнате наступает полумрак, пахнет дымом, шартрезом, духами. Душно… сердце шибко бьется в груди. Оленька забылась…она где-то там, далеко-далеко… Кровавые розы, доги, медвежьи шкуры, Мопассан - все это меняется у нее в голове, она силится проснуться, но тщетно - засыпает…»

Акварель Л.П.Брюлловой. 1910е гг.
Акварель Л.П.Брюлловой. 1910е гг.

Забавная сценка в привокзальном ресторанчике:

«Но вдруг мамашенька приходит 

И взглядом медленно поводит

И с строгим говорит лицом

«Ну мы на музыку пойдем!»

Девицы радостно ликуют,

Но виду в том не подают,

А что случится на вокзале

Про то читайте в прозе далее…» 

Акварель Л.П.Брюлловой. 1910е гг.
Акварель Л.П.Брюлловой. 1910е гг.

            На страницах «Истории…» у повзрослевший юных дам начинают встречаться уже взрослые откровения. Из письма Лиденьки:   Милая Оля! Я обещала тебе, что ты получишь письмо кажется раньше, но опоздала к той посылке и теперь пишу к этой. Я сегодня все вспоминала разные картины из наших прогулок в сквере и мне опять захотелось тебе писать, да я, кстати, и не ответила на твое письмо. Вытаскиваю его и начинаю последовательно, как всегда.

Люблю, люблю. Слушай, я сочинила одно стихотворение, посвящаемое…конечно… Напиши как оно тебе понравилось:

«Я хотела бы быть хороша, как июньское утро,

Я хотела бы быть, точно знойная ночь хороша,

Как сирена, как фея, как бог, небо, звезды и море,

Словно демон и ангел, и жизнь, и смерть, и земля!

Я хотела б царить над землею, надо всею вселенной,

И тебе одному поклоняться, тебя лишь любить,

Быть царицей над миром, богинею грозной, нетленной.

Чтоб твоею рабой безответной и любящей быть»


     ПРОДОЛЖЕНИЕ  БУДЕТЪ.  ИСКРЕННЕ ВАШ  ВЛАДИМИР Н.


©Edmondas Kelmickas


15. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ.

                                         ЧАСТЬ IV (прод. IV) 

            Кабаре родилось в конце XIX века, в 1880-е годы, во Франции и успело распространиться по всей Европе. Кто не слышал о шумной славе парижского «Ша нуар», мюнхенских «Одиннадцати палачах» и «Симплициссимусе», берлинском «Шуме и дыме»; кому не знакомы были имена Рудольфа Сали, Эрнста фон Вольцогена, Аристида Бриана, Альберта Лангена, Марка Анри, Франка Ведекинда! 

Репин И.Е. "Парижское кафе". 1875г. Не так давно, эта картина из жизни богемы созданная Ильей Репиным, ушла на одном из аукционов Christie’s за огромные деньги... (7 383 201 $). А все потому, что она была первой! Именно она, открыла эту ТЕМУ! Например, «Бал в ле Мулен де ла Галет» Ренуара был написан в 1876 году, только через год после того, как «Парижское кафе» было выставлено в парижском Салоне. Его же (Ренуара) «Завтрак лодочников» был создан в 1881 году, а известная картина Эдуара Мане «Бар в Фоли-Берже» - в 1882 году.
Репин И.Е. "Парижское кафе". 1875г. Не так давно, эта картина из жизни богемы созданная Ильей Репиным, ушла на одном из аукционов Christie’s за огромные деньги... (7 383 201 $). А все потому, что она была первой! Именно она, открыла эту ТЕМУ! Например, «Бал в ле Мулен де ла Галет» Ренуара был написан в 1876 году, только через год после того, как «Парижское кафе» было выставлено в парижском Салоне. Его же (Ренуара) «Завтрак лодочников» был создан в 1881 году, а известная картина Эдуара Мане «Бар в Фоли-Берже» - в 1882 году.

               А что же было у нас? Как, все это начиналось? Лучший у нас исследователь этой темы Л.И.Тихвинская пишет: Русские кабаре были прямым подражанием европейским, создатель «Кривого зеркала» А. Р. Кугель вспоминал, как восхищали их с З. В. Холмской (жена А.Кугеля, актриса суворинского Малого театра, издательница журнала «Театр и искусство») во время путешествия по Германии оригинальные маленькие театры, и они решили в Петербурге устроить что-нибудь в этом роде... 

           «Привал комедиантов» критики называли «петербургским Монмартром», в «Бродячей собаке» — видели «подобие мюнхенского кабачка». Первой возникла в 1908 году «Летучая мышь». Через полгода в Петербурге одновременно появились «Лукоморье» и «Кривое зеркало», а весной 1909-го — «Веселый театр для пожилых детей». В 1910 году здесь же открылись сразу три новых кабаре: «Дом интермедий», «Черный кот» и «Голубой глаз». Затем были созданы в 1911-м в Москве «Петрушка» и «Трагический балаган», в 1912-м — «Черная сова», а в 1913-м — «Розовый фонарь» и «Лау-ди-тау». В Петербурге двенадцатого года родилась «Бродячая собака»; в 1914-м там же возникли «Пиковая дама», «Зеленая лампа», еще одна «Летучая мышь»; в пятнадцатом — «Синяя птица» и в Москве — «Богема». В следующем, шестнадцатом, — «Жар-птица» и петроградский «Привал комедиантов» и там же, в 1917-м, — «Би-ба-бо». И это далеко не полный перечень кабаре, существовавших в «двух столицах». У каждого  из них, была та или иная платформа, свои руководители, свои гении и свои «светила», но общая цель была — поразить, удивить и увлечь своих посетителей и сделать их завсегдатаями...

«Богема» — опера в четырёх актах итальянского композитора Руджеро Леонкавалло.
«Богема» — опера в четырёх актах итальянского композитора Руджеро Леонкавалло.

           В статье Валериана Чудовского о «Старинном театре» (в котором кстати танцевала и наша Оленька Шведе, вспоминаем мемуары А. Мгеброва) Н. Евреинова и Н. Дризена, критик, в частности, писал: «Эклектизм — знамение века. Нам милы все эпохи (кроме только что бывшей, которую мы сменили). Мы любуемся на все минувшие дни (кроме вчерашнего)! Эстетика наша как ошалевшая магнитная игла. … Но эклектизм, перед которым все равны — Данте и Шекспир, Мильтон и Ватто, Рабле и Шиллер, — великая сила. … И не будем заботиться о том, что скажут потомки о нашем многобожии… — единственное, что нам остается — быть последовательными, подводить итоги, делать syntesis». «...“Старинный театр” — итог. Здесь Евреинов защищает в области театра широко задуманную синтезу всего нашего эклектического ретроспективизма. Показать нам воочию то, на что любовалось человечество за многие минувшие века, — определенная культурная потребность наших дней».

           К примеру, «платформа» «Бродячей собаки» выражалась в отсутствии всякой платформы. Этот ночной подвал обладал какой-то невероятной магнитной энергией, притягивая к себе всё, что было живого в современной художественной жизни. Кто-то назвал его «вокзалом искусств». Князь С. М. Волконский, неутомимый пропагандист системы Далькроза, представляет в «Собаке» гостя Петербурга, двадцатилетнего художника Поля Тевна; как и Волконский, и многие другие люди искусства тех лет в России и за границей, он пламенный энтузиаст ритмической гимнастики Далькроза. Юный швейцарец пришел в подвал отнюдь не в качестве живописца; он демонстрировал сложнейшие движения и позы, которые с изумительной точностью передавали характеры и настроения разных персонажей, вплоть до мифологических героев. «Иногда эти куски соединялись в нечто целое, и мальчик изображал то возвращение воина с битвы, то смерть Нарцисса… лицо вдруг трагически морщилось или застывало в выражении любовного экстаза, сообразно тому, играл ли пианист отрывок в две четверти или в шесть восьмых», писал М. Кузмин в романе «Плавающие — Путешествующие». Принимали в «Собаке» и Томмазо Маринетти, главу итальянских футуристов. После лекций, которые он читал в зале Калашниковой биржи, Маринетти привозили в подвал, где он провел не одну, а целых пять ночей. Вождь футуризма решительно отказался от ритуала чествования, установленного в подвале для особо чтимых гостей (он складывался из торжественной процессии к почетному креслу, на которое усаживали гостя, водружения венка на его голову, парада поэтов перед троном и т. д.). Подобные радения претили разрушителю и ниспровергателю всех и всяческих кумиров. Маринетти просто сидел за столиком в окружении российских будетлян, ел и пил, прочел «с большим брио» отрывок из своей поэмы, носящей название «Цанг тумб туум». Он читал по-французски, но знание языка в данном случае не было обязательным: «Чтение он сопровождал жестами, вполне обрисовывающими выбрасываемые им слушателям понятия… … а главное же потому, что язык, на котором Маринетти читал, был ономатопический, т. е. заключавший смысл уже в самих звуках.» Кого только из знаменитостей не чествовала «Собака»! Здесь принимали французского поэта Поля Фора, актера Ю. М. Юрьева, несколько вечеров было посвящено Московскому Художественному театру. Почетной гостьей «Собаки» 24 марта 1914 года была Т. П. Карсавина.   

          «...В эту ночь подвал фантастически преобразился. Судейкин украсил его настоящими амурами XVIII века, стоявшими на голубом ковре той же эпохи, старинными канделябрами, которые одни только и освещали тяжелые своды. И в таинственной тишине подземелья — не на сцене, а прямо среди зрителей — на маленьком пространстве, выложенном зеркалами и окруженном гирляндами живых цветов, танцевала Карсавина под музыку Куперена. «Я сама выбрала музыку, так как очень увлекалась в ту пору французским искусством XVIII века с его кринолинами, мушками и чарующими звуками клавесина, напоминающими жужжание пчел»clxxv, — вспоминала Карсавина в «Театральной улице». Во время танца из клетки, увитой живыми розами, выпускали Эроса, которого изображала маленькая девочка. Потом, после танцев, в честь Карсавиной произносили изысканные тосты, поэты читали посвященные ей стихи, слагали мадригалы. От этого вечера сохранилась тонкая книжечка — венок стихов, нотных текстов, рисунков и репродукций картин В. Серова, С. Сорина, С. Судейкина… — которая открывалась факсимильным, выведенным золотом посвящением Н. Евреинова. Когда разглядываешь сегодня, спустя десятилетия, эту книгу, ее темно-лиловую обложку плотной шероховатой бумаги, на которой выведено золотым тиснением: «Тамаре Платоновне Карсавиной — “Бродячая собака”», то начинает казаться, что оживают вдруг голоса Ахматовой, Гумилева, Мандельштама, Иванова, в ту ночь звучавшие в подвале, и легкое дыхание танца, истаивающее фантастическим видением в лиловом полумраке, разлитом в подземелье, и трогательная атмосфера, сблизившая всех в общем чувстве чуть подернутого грустью восхищения, — это чувство рождал танец Карсавиной, ставший в те годы «одним из тревожных символов времени». Ее танец нес острое предчувствие неизбежности трагедии, славил «утонченное, изысканное, влюбленное в свои формы искусство кончающейся жизни, жизни счастливой и беззаботной, накануне конца целого мира…» Это была танцевальная сюита, поставленная Б. Романовым для вечера Т. Карсавиной. «Мы живем в такое время, которое будут или поднимать на смех, или считать за несчастное и прямо трагически-полоумное время. Уже были такие полосы в истории культуры, когда значительная часть общества уходила в какие-то лабиринты теоретизации и теряла всякую живую радость. Но едва ли можно сравнить одну из тех эпох с нашей. Вот уже 10 лет, как усиливается какой-то сплошной кошмар в искусстве, в этом вернейшем градуснике духовного здоровья», — писал А. Бенуа. Люди поколения Бенуа, с тревогой наблюдавшие за начавшейся ломкой культуры, «грандиозной перетряской», которая происходила на их глазах, и пытавшиеся противостоять ей, в «Бродячую собаку» не ходили. Сюда стекались те, кого заворожил дробящийся ритм эпохи, кто, услышав его, подчинился его все ускоряющемуся пульсу.  ...Может быть, еще сильнее и неодолимее это фатальное тяготение к эфемерному проявлялось у тех художников круга «Бродячей собаки», чье творчество почти не выходило за ее границы. «Граф Оконтрер снискал себе славу не шумными выступлениями. Его аудитория — тесный кружок, его концерты — всегда импровизация, всегда вполноты, вполголоса, тихие сказки — всегда отражение душевных переживаний данного момента». Граф Оконтрер — подвальное прозвище композитора Н. К. Цыбульского. «Его согнувшуюся фигуру постоянно можно было видеть за пианино, где он по целым вечерам играл… замечательные по своей красоте и композиции причудливые фантастические вальсы. Под эти вальсы нельзя было кружиться в пьянящем легкомыслии. Они были полны такой неизбывной и грустной тоски, что нельзя было слушать без слез, когда вечно нетрезвый, очкастый, огромный, грязный и оборванный Цыбульский перебирал клавиши своими тоже грязными руками. Но… он ничего не старался извлекать из своего несомненно большого дарования, ничего не хотел и не умел сохранить», — вспоминал мемуарист. Не хотел — правильнее, точнее. ...Саму атмосферу подвала, с ее болезненным эскапизмом, за которым скрывалось смутное ощущение грядущих катастроф, взвинченные споры, которым не было конца, бесконечные игры воспаленного ума, которые были способны заводить — и заводили — в опасные пределы, где так зыбки становились границы дозволенного и недозволенного. Никто не сказал об этом с такой спокойной откровенностью, безошибочно точно сформулировав существо атмосферы «Собаки», как один из ее завсегдатаев и апологетов М. Кузмин в известном четверостишии, которое печаталось на ее программках и было эпиграфом ко многим ее вечерам:

Здесь цепи многие развязаны, —
Все сохранит подземный зал,
И те слова, что ночью сказаны,
Другой бы утром не сказал…

В ночной лихорадке мыслей и чувств «развязанные цепи», бесконтрольное словоговорение («Но беспечна, пряна, бесстыдна маскарадная болтовня») опьяняли и самих «краснобаев и лжепророков» (слова Ахматовой), и тех, кто им внимал. Впрочем, и А. Ахматова, и сам М. Кузмин в последние годы существования «Бродячей собаки» были уже довольно редкими гостями, как и большинство людей, причастных к созданию подвала, но затем в результате какого-то «внутреннего переворота» отошедших от кормила правления. Одновременно с М. Кузминым и А. Ахматовой реже стали бывать в подвале О. Мандельштам, Н. Гумилев, поэты, связанные с «Аполлоном». Отношение Ахматовой к «Собаке» отчетливо видно из ее стихотворения от 1 января 1913 года:

Все мы бражники здесь, блудницы.
Как невесело вместе нам!
На стенах цветы и птицы
Томятся по облакам.
О, как сердце мое тоскует.
Не смертного ль часа жду?
А та, что сейчас танцует,
Непременно будет в аду.

               «Бродячая собака» оказалась питательной средой для целого художественного пласта, гораздо более значительного, чем об этом принято думать. Многие картины С. Судейкина, Н. Сапунова, А. Яковлева, Б. Григорьева; проза М. Кузмина, Г. Чулкова, А. Толстого; стихи А. Ахматовой, В. Маяковского, В. Хлебникова, Б. Садовского, С. Городецкого, В. Пяста, И. Северянина, Н. Гумилева; ранние сочинения Ю. Шапорина и С. Прокофьева — они играли в «Собаке» только что написанные вещи — выросли из этой органической почвы.  (Источник, с благодарностью и восхищением: Тихвинская Л. И. Повседневная жизнь театральной богемы серебряного века: Кабаре и театр миниатюр в России: 1908 – 1917. М.: Молодая гвардия, 2005)

                 К весьма богемным заведениям, относилась и знаменитая Башня Вячеслава Иванова, о которой мы уже писали. На «Башне» можно было встретить М. Кузмина, юную А. Ахматову, Н. Гумилева, С. Судейкина, Н. Сапунова, Н. Евреинова, В. Пяста и многих других — тех, кто очень скоро станет основателями кабаре «Бродячая собака». С «башенных» высот вниз, в подвал «Бродячей собаки», сойдут многие идеи ивановских «сред» и предстанут там в трансформированном, приспособленном к новым условиям виде. Первые кабаре в России возникли в среде актеров, художников, поэтов и музыкантов, которые в них видели что-то вроде интимных кружков, служивших местом отдыха и общения. «Лукоморье», по словам А. Бенуа, создали потому, что «нет у нас в Петербурге таких мест, куда бы можно было “ткнуться” без чувства стыда за потерянное время. У нас или кабак кабаком, или сейчас же версальский блеск». Для тех же целей, как поведал Всеволод Мейерхольд, предназначался и «Дом интермедий». На «капустнике» «художественников» в 1909 году, в «живой картине» «Уголок Вильно» участвовали Л. Сулержицкий, М. Добужинский, Ю. Балтрушайтис и В. Качалов. Одетые в гимназические формы, они изображали самих себя в далеком детстве, когда все они жили в этом провинциальном городе...

            Экспериментировала творческая интеллигенция и с морфином, о пристрастии к которому Михаил Булгаков написал повесть «Морфий». Владислав Ходасевич утверждал, что Валерий Брюсов был морфинистом с 1908 по 1914 год. Раскрепощенность проявлялась и в сексуальном плане. Например, Лидия Зиновьева-Аннибал, жена Вячеслава Иванова, написала первую лесбийскую повесть «Тридцать три урода», в которой достаточно откровенно показаны отношения двух женщин. При этом настоящие чувства, которые появлялись в богемной среде, оказывались не в силах преодолеть эту самую богемность, и заканчивались, как правило, трагически. Тому пример — Есенин, женившийся на Айседоре Дункан, которая почти не говорила по-русски и была старше поэта на 18 лет, их брак, известный своей скандальностью, распался через два года.  

Чтобы как то разбавить тему, приведу одну заметку из берлинской эмигрантской газеты «Руль» за 1923 год. В ней взгляд современника на типичную богему тогдашних дней и ее экранное отображение...

Руль, 23.03.1923, №704, с.5
Руль, 23.03.1923, №704, с.5

«КИНО. Богема. Много дней а пожалуй и недель, бросались в глаза, расклеенные на улицах Берлина большие и безвкусные плакаты: Bohème... Der internatiole grossfilm...  15-го, сего месяца состоялась премьера «Богемы» в Marmorhaus. Переполненный зал, шумные аплодисменты, большие букеты и корзины цветов... Столько же суетни в зрительном зале, как в некоторых сценах «Богемы» (на балу прессы).

          В опере, сюжет имеет меньше значения. Музыка и пение создают успех. В кинематографе, три четверти успеха зависит от сценария. Сюжет «Богемы» довольно банален, а главное в нем мало действия. Перед нами жизнь молодых артистов, у которых пусто в кармане, но весело на душе... Легкая связь художника Марселя с легкомысленной Мюзеттой и роман поэта Родольфа с очаровательной модисткой Мими, за которой ухаживает богатый виконт; в припадке ревности поэт прогоняет от себя Мими. Нужда и горе доводят ее до чахотки, от которой она и погибает. 

          Главные моменты картины случайны, мало внутренне связаны, нет развития событий. Этот существенный недостаток не компенсируется большим количеством бытовых и эпизодических сцен, среди которых встречается много изящных, обаятельных и интересно снятых. Хороши например – город вырисовывающийся на рассвете, грезы художника, когда на белом полотне приготовленном на мольберте, выступают море и скалы, стихотворение поэта – оживающая изящная виньетка на бумаге и целый ряд других сцен...

          В картине участвуют известные артисты, как Вальтер Янсен, Вильгельм Дитерле. Красива главная героиня Мария Якобини, трогательно умирающая в последнем действии. 

          В общем же «Богема» не художественное целое, отдельные части которого соединены так сказать химически, а искусстно составленная картина в которой механически соединены отдельные сцены».

            А сейчас, я расскажу вам об одном журнале, который я сразу отыскал в своей библиотеке, как только решил писать о богеме. Журнал этот, так и называется Богема! Начиналась эта история так!                 

             Дело в том, что в молодости  «красная роза революции» Лариса Михайловна Рейснер любила блистать и покорять, причем это ей, как правило, удавалось, а также любила она издавать журналы.  Историю одного из них коротко рассказал один из ее мужчин, поэт Владимир Злобин (1894 — 1967): «Однажды, взглянув на меня пристально, она сказала:  - Знаете, у вас профиль Данте. Я буду вас звать Алигьери. Послушайте, Алигьери, давайте издавать журнал.

Издавать журнал – настоящий, было в те времена (Первая мировая война) в России делом не легким. Но все как-то устроилось довольно быстро, что теперь мне кажется несколько подозрительным. <…> Возможно, «Богема» издавалась на большевистские деньги». Однако, в истории партийной печати она вроде не значится.

            Журнал открывался пышной декларацией, полной бури и натиска:  

«Мы – Богема!
Беспокойная, бездомная, мятежная Богема, которая ищет и не находит, творит кумиры и разбивает их во имя нового божества.
В нас созревает творчество, которое жаждет прекрасной Формы.
И в этот момент, когда искусство терзают вопли и кривляния футуристов, надутое жеманство акмеистов и предсмертные стоны мистиков, когда храм превращен в рынок, где торгуют рекламой джингоизма, где справляют бумажную оргию за счет великой и страшной войны, – мы откладываем в сторону личины, бубенцы и факелы, пестрые лоскуться карнавала.
Мы обрываем свист, покидаем кабачки и чердаки, мы отправляемся в далекий путь искания новой Красоты, ибо в одной Красоте боевой меч все утверждающего, жизненного «Да».
Красота венчает Форму.
Форму, вечно умирающую и вновь рождаемую, так как нет конца исканиям, и вечно в даль уходит божественная, недосягаемая Идея.
Вас, молодые, одиноко-ищущие, – мы зовем с собой на этот новый путь.
Вас зовет Богема, одна свободная среди несвободных, берущая жизнь, как царь, из своей муки и позора подобно женщине творящая Формы.
Придите к нам.
Мы – Богема!». 

            «Бездомная Богема» размещалась по адресу: Петроград, Загородный проспект 40, квартира 11. Вначале, я и еще один исследователь, подумали что это происходило в немаленькой квартире профессора Петроградского университета Михаила Андреевича Рейснера (1868-1928), социал-демократа и отца Ларисы, а также одного из основателей Коммунистической академии и Русского психоаналитического общества. С 1919 по 1920 гг. он участвовал в Гражданской войне в качестве сначала начальника политотдела, а затем политуправления. Правда это не самое интересное, в биографии папеньки Ларисы Михайловны! Скурпулезные справочники рассказывают о том, что он преподавал в 1905 году в Париже в небезызвестной Русской Высшей школе общественных наук, возглавляемой масоном М.М.Ковалевским (в такие клубы, посторонних не пускали)...  Но, оказалось что нет, квартирка под редакцию была сьемная... Вся семья, нашего безмятежного профессора, вместе с Ларисонькой (писаааательницей) проживала по адресу Б. Зеленина 26б с 1912 по 1916 год точно, дальше я не искал.  Вот и сделал я на скриншоте, из справочника «Весь Петроград» чтобы развеселить уважаемого моего читателя ручку, машушую нам от профессора- бай — бай! Редактором, на последней странице журнала «Богема», названа А.А. Зуева, издателем М.В. Силин. Люди мне неизвестные (псевдонимы?), в последующих номерах редакторы менялись.  

Справочник "Весь Петроград". 1916г.
Справочник "Весь Петроград". 1916г.

«Алигьери» присутствует в первом номере уже на первой странице:
Кто вырастет, играя в Би-Ба-Бо,
Целуя перед сном гримасный ротик,
Кто нас полюбит в мраке библиотек,
Как мы – эпоху буклей и жабо,
Тот, может быть, найдет в пыли поэм,
В прозрачных пятнах сочного офорта –
Такой же блеск, как в замках Кенильворта,
И грусть уже потухших диадем.
И будет он душою букинист,
Влюбленный в почерневшие гравюры,
В пано (так!), стихи и в отзвук увертюры,
Забытой, как осенне-хрупкий лист.
И в мерном шаге бронзовых минут,
В усталом сне могильно-темных комнат,
Он их найдет. Их снова вспомнят, вспомнят…
Они живут.
(В новом издании стихов и прозы Злобина, произведений из «Богемы», конечно, нет). 

В моей библиотеке №4-й, но обложка та же.  В №1 и №2 обложки одинаковые, и в №3 и №4 тоже.
В моей библиотеке №4-й, но обложка та же. В №1 и №2 обложки одинаковые, и в №3 и №4 тоже.

              В журнале печатались художники, поэты и писатели как правило молодые и авангардистского направления. Это известная впоследствии художница Наталья Лермонтова, потомок нашего великого поэта, поэт, прозаик, переводчик и драматург Алексей Лозина-Лозинский, сама, писательница Лариса Рейснер, Лев Руднев, будущий архитектор сталинского ампира, поэт, писатель Я. Любяр, художники Мария Ивановна Ивашинцова(1882 — 1957), А.Мочалов, А. Уханова. Оформлением занимались художники Н.Лермонтова, Л.Евреинов, В.Кокорев. 

Из журнала "Богема", 1915, №4.
Из журнала "Богема", 1915, №4.

              Надежда Владимировна Лермонтова, была виртуозным графиком, ее романтическая работа «Остров с замком», сделана словно для иллюстрации произведений Стивенсона и Вальтера Скотта.

             А ее иллюстрация к «Метаморфозам» Овидия напоминает нам гениальные росписи античных ваз.

             В 1930-х годах, в послевоенной Европе, обуреваемой экономическим кризисом, богемная жизнь поблекла и постепенно угасала... Одна из подруг нашей Ольги Дубенецкене, уехавшая из Литвы, с грустью пишет об этом:   

             «Спрашиваете о жизни богемы? Как Вам сказать! Я думаю, что вообще, эта жизнь принадлежит прошлому. Ее в этой серости, которую мы знаем, уже нет! Эта беззаботность, фантазия, исчезли… Замечаю, что интеллектуальный уровень всюду очень понизился. Этих бесконечных исканий, идеальных стремлений, все меньше и меньше встречаете. А если в каком человеке, это берет верх, то скрывает это, так как это не применимо к слишком реальной среде, среде, где только заработок, самое важное дело. Все-таки можно еще здесь найти людей, с которыми можно поговорить на более возвышенные темы.»

             На этой возвышенной ноте, с грустью о прошедших временах и их героях переходим мы уважаемый читатель к повествованию о другой нашей талантливой героине, судьба которой сложилась не так удачно как у ее подруги Оленьки Шведе, а завершилась совсем трагически....

           ПРОДОЛЖЕНИЕ БУДЕТЪ. ИСКРЕННЕ ВАШ ВЛАДИМИР Н.

©Edmondas Kelmickas

13. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ.

                                          ЧАСТЬ IV (прод. III) 

                                                                        ...Да, я знаю, я вам не пара,

                                                                       Я пришел из другой страны,

                                                                       И мне нравится не гитара,

                                                                        А дикарский напев зурны.

                                                                        Не по залам и по салонам

                                                                        Темным платьям и пиджакам —

                                                                        Я читаю стихи драконам,

                                                                        Водопадам и облакам...

                                                                        И умру я не на постели

                                                                        При нотариусе и враче,

                                                                        А в какой-нибудь страшной щели,

                                                                        Утонувшей в густом плюще. (Н.Гумилев)

             Свою сценическую деятельность Ольга Ивановна Шведе начала в 1912 году в «Доме интермедий», выступала в прославленном кабаре «Бродячая собака» и театрах миниатюр (там она и познакомилась с Борисом Романовым). В 1912–1914 годах работала в Народном доме оперы и других петербургских театрах, помощником декоратора у художника Владимира фон Эмме, приятеля Александра Бенуа. В 1916 году, участвовала во всероссийском конкурсе по плакату и получила Первую премию. Участвовала в петербургских художественных выставках (тема эта еще ждет своего кропотливого исследователя). В 1918 году получила вторую премию за проекты чайной посуды и эскизы материала для одежды работников производства. Давала частные уроки по рисованию и живописи. 

              Хотелось бы обратить внимание читателя, что в среде прибалтийских искусствоведов, Народный дом считается чем то вроде кладовой старья для знаменитых петербургских театров, типа Мариинского... Основные сведения о 

Народный дом Императора Николая II в СПб.
Народный дом Императора Николая II в СПб.
Сцена в Народном доме Императора Николая II в СПб.
Сцена в Народном доме Императора Николая II в СПб.

В Народном доме давались не только концерты и представления, но и проводились государственные и национальные праздники. 

Празднование 300 летия Дома Романовых в СПб. 1913 г.
Празднование 300 летия Дома Романовых в СПб. 1913 г.

нем таковы: площадь сцены 144 сажени(307 м.кв.), такой сцены, не имел ни один театр, даже Мариинский. Т.е. в этом здании, могли бы поместиться все театры, к примеру такой страны как Литва. Постройка его обошлась 1, 200 000 рублей (деньги совершенно фантастические по тем временам). Зал расчитан на 4500 человек. В воскресные дни Народный дом посещало до 20 тысяч человек. На его сцене выступали такие знаменитости, как В. Н. Давыдов, Л. В. Собинов, Ф. И. Шаляпин и другие... Декорации делали самые известные художники, включая Александра Бенуа, Мстислава Добужинского и других. В едином Народном доме Николая II существовали три труппы – драматическая (выступавшая в театральном зале восточного крылы), оперная и балетная, игравшие в новом Оперном зале (в западном крыле).

             Первый муж Ольги, Владимир Иосифович (Осипович) Дубенецкий (1888 – 1932) родился в Змеиногорске в литовской православной семье, был сыном врача, образование получил в Высшем художественном училище при Императорской Академии художеств (1906—1914), в мастерской знаменитого Л. Н. Бенуа. 

В.И.Дубенецкий.
В.И.Дубенецкий.

            Вместе с другими учениками Бенуа входил в студенческий кружок Duodecim, выступавший за возрождение классических традиций в архитектуре. В.Дубенецкий был также участником художественного объединения "Мир искусства", общался и дружил с М.В. Добужинским. В 1917—1918 годах преподавал он в Петроградской (бывшей Императорской) Академии Художеств. В 1918 году Владимир Дубенецкий даже принял участие в конкурсе на проект барельефа, для установки на Кремлёвской стене, в месте погребения «павших героев Октябрьской революции», но выиграл конкурс все-таки С.Т. Конёнков. В 1919 году Владимир Дубенецкий уехал в Литву, где с 1921 года и до конца жизни преподавал в Каунасской художественной школе. С ним уехала и Оленька Шведе. Как это было в России со времен государя Петра Алексеевича, где приезжавших на службу иностранцев с именами Йоган, Ян, называли Иван, а Пауля – Павлом, Николаса – Николаем, так и в Литве не стали мудрствовать лукаво (благо пример был, да и чтоб не выделялись из среды), и стал он Владасом Дубенецкисом  а Ольга соответственно литовской грамматике стала поне (т.е. пани) Дубенецкене! По сравнению с продовольственными карточками, голодомором, поисками чуждого, враждебного элемента, и прочего кошмара, оставшегося в прошлом, дискомфорт получился небольшой и стали они жить, поживать… Дуб (домашнее имя) работал в Каунасе архитектором, и в стиле модной  тогда «модернизованной классики» создал проекты реконструкции и строительства Музыкального театра (1923), гостиницы «Литва» (1923—1925), медицинского факультета университета (1931—1933), здания художественного музея (Галерея Чюрлениса) и здания исторического музея имени Витовта (1931—1936). 

В.И.Дубенецкий.
В.И.Дубенецкий.

               В Каунасском государственном театре Дубенецкий как театральный художник создал оформление оперных спектаклей «Сказки Гофмана»  Оффенбаха (1925), «Ромео и Джульетта» Гуно (1925), «Лоэнгрин» Вагнера(1926), «Сильвия» Делиба (1928). Всего за несколько лет Дубенецким было сделано 18 постановок (это недавно установила весьма неравнодушный искусствовед из Каунаса Лина Прейшегалавичене, ранее считалось - 12).  Ольга же, в  период с 1919 по 1922-й год совершенствовалась в хореографии в Берлине (готовая тема для исследователя). В 1921 году, она основала первую балетную школу в Каунасе, которой руководила в течение 5 лет, став у истоков литовского профессионального балета. В 1921–1925 годах работала в Государственном театре оперы и балета в качестве балетмейстера и художника (о этих пяти годах, почти ничего не написано).

Оленька Шведе в в одной из театральных постановок.
Оленька Шведе в в одной из театральных постановок.

Кстати, перефразируя великих, скажу, что не так все просто было в королевстве литовском... Были и литовско-польские территориальные конфликты,  был и взрыв в театре в Ковно. Газета «Руль» пишет: «Взрыв бомбы в театре. (От собственного корреспондента.) Кенигсберг, 28.1  

         «В литовском государственном театре в Ковне во время спектакля произошел взрыв бомбы. В этот момент в театре находились несколько крупных государственных деятелей. Однако пострадавших не оказалось. Взрывом бомбы причинены в театре лишь незначительные повреждения. В театре возникла паника, которая обошлась однако без жертв. Власти производят расследование взрыва».

29.01.1924,№957,с.3
29.01.1924,№957,с.3

          Было еще одно яркое и значительное событие не только в жизни Ольги и Владимира Дубенецких но и в истории временной столицы Литвы Каунаса. Это совместное детище богемного окружения Дубенецких —  театр «Вилкóлакис», что в переводе —  Оборотень. Неплохое и многообещающее название для театра, не правда ли? Тема эта в театральной истории Литвы малоисследованная, писали о нем всего несколько авторов. Писал о театре в своих воспоминаниях один из его руководителей Антанас Суткус и в своей последней книге пишет искусствовед Рамуте Рахлевичуте, информацией из которой несколько адаптированной к данной публикации, я и воспользуюсь, с ее любезного разрешения: 

         «Вильну заняли поляки, и в мае Дубенецкие переехали в Каунас. Здесь 4 мая 1919 г. был основан клуб «Вилколакис», под который сняли скромное помещение – тесный чердак в доме № 3 на аллее Лайсвес.  Ольга Дубенецкене была одним из инициаторов его создания. Участников клуба,  связывал схожий опыт: они были знакомы с культурной жизнью крупных городов, большинство членов клуба учились в Петербурге, Кракове, Мюнхене. Это были молодые творческие люди, которые, несмотря на скромные возможности культурной жизни Каунаса, искали новые пути самовыражения, хотели импровизировать и экспериментировать. Именно работа в «Вилколакис» позволяла им почувствовать и передать медленно приближающийся к современности дух Каунаса. Как образно писал литературовед Вигантас Шюкшчюс, Дубенецкий, «воспитанник Санкт-Петербургской академии художеств, эрудит, в провинциальном Каунасе, конечно, чадил». Дубенецкому не было тридцати, когда он стал самым молодым членом Императорской Академии художеств, он преподавал, перед ним открывались прекрасные перспективы, и всё это перечеркнула Первая мировая война и Октябрьский переворот. Изучая яркие биографии членов клуба и интересуясь событиями культурной жизни межвоенного Каунаса, понимаешь, что история объединения «Вилколакис» ещё ждёт своих исследователей. Может быть, им удастся найти новую информацию, новые снимки, относящиеся к истории этого наполненного творчеством и подававшего такие большие надежды кабаре, может быть, удастся обнаружить и пропавший кожаный чемодан Антанаса Суткуса, в котором хранился архив клуба. В работе клуба участвовали поэт, драматург и журналист, незабвенный друг нашей Ольги - Казис Бинкис (1883–1942),

Поэт, драматург и журналист Казис Бинкис (1883–1942).
Поэт, драматург и журналист Казис Бинкис (1883–1942).

живописец и сценограф Владас Диджиокас (1889–1942), искусствовед Паулюс Галауне (1890–1988), оперная певица Аделе Незабитаускайте-Галаунене (1899–1962),

О.И. Шведе-Дубенецкене-Калпокене. Портрет оперной певицы Аделе Незабитаускайте-Галаунене (1899–1962). 1923 г. Находится в семье потомков певицы. Нью-Йорк.
О.И. Шведе-Дубенецкене-Калпокене. Портрет оперной певицы Аделе Незабитаускайте-Галаунене (1899–1962). 1923 г. Находится в семье потомков певицы. Нью-Йорк.

график, живописец и сценограф Адомас Гальдикас (1893–1969), график Вилюс Йомантас (1891–1960), художник и сценограф Пятрас Калпокас (1880–1945), поэт Фустас Кирша (1891–1964), скрипач, актёр и режиссёр любительского театра, адвокат Миколас Ляшкявичюс (1877–1932), график, сценограф и режиссёр Иосиф Левинсон-Бенари (1890–1964), Сергей Лидин, Гражина Матулайтите (1899–1993), поэт и офицер Юозас Микуцкис (1891–1970), прозаик и художник Пятрас Тарулис (Юозас Пятренас) (1896–1980), журналист и писатель Казис Пуйда (1883–1945), журналист, фельетонист Юозас Пронцкус-Акласмате (1893–1984), актёр и театральный режиссёр Антанас Суткус (1892–1968), поэт, драматург и кинокритик Балис Сруога (1896–1947), скульптор и аквалерист Каэтонас Склерюс (1890–1932), живописец Юстинас Веножинскис (1886–1960), писатель Венуолис (Антанас Жукаускас) (1882–1957), художник и общественный деятель Антанас Жмуйдзинавичюс (1876–1966). Помещение художники, артисты и музыканты ремонтировали и обустраивали вместе. Дубенецкий следил за ремонтом, декорированием зала занимались Паулюс Галауне, Витаутас Бичюнас, Вилюс Йомантас и другие. Наша Оленька Шведе написала большую (от пола до потолка) декоративную живописную работу с изображением Балиса Сруоги. Сначала эта работа – занимавшая всю стену фреска большого формата – носила почётное название «Панно Вилколакис». Панно было написано как дань уважения Сруоге, который три года активно участвовал в жизни клуба, писал тексты, правда, никогда не участвовал в представлениях как актёр. 

Вот, это "Панно Вилколакис", или портрет Балиса Сруоги работы Ольги Шведе-Дубенецкене. 1919г.
Вот, это "Панно Вилколакис", или портрет Балиса Сруоги работы Ольги Шведе-Дубенецкене. 1919г.

Позже в своих воспоминаниях, Суткус писал, что не слишком успешного на посту руководителя Сруогу сменил художник Склерюс, потом поэт Кирша, пока в конце концов руководство не перешло к самому Суткусу. «Сначала члены клуба „Вилколакис“ пытались продолжить традицию закрытых московских вечеров, но в литовских условиях такая форма не прижилась, поэтому по моей инициативе клуб постепенно превратился в театр. В „Вилколакис“  организовывались лекции, сопровождавшиеся горячими дискуссиями, иногда доходило и до драк. Практически рукопашной завершилась лекция художника и критика Бичюнаса о модернизме. 

В буфете театра "Вилколакис". 1-й слева П.Калпокас с актрисой Жилинскайте, в центре Владас Диджиокас. Нач. 1930х.
В буфете театра "Вилколакис". 1-й слева П.Калпокас с актрисой Жилинскайте, в центре Владас Диджиокас. Нач. 1930х.

Много лекций, в том числе и о театре, читал Сруога. Объявления в газете „Летува“ о том, что „Вилколакис“ ёрничает, вихрится, вертится и т.д., сначала писал Сруога, а потом сами газетчики. Газетчикам передавали нормальные тесты – небольшие объявления, и они фантазировали, потому что о „Вилколакис“ обязательно надо было писать необычно». 

Характерная театральная вечеринка тех лет. Крайний слева Йонас Янулис, в центре Владас Диджиокас. Нач. 1920х.
Характерная театральная вечеринка тех лет. Крайний слева Йонас Янулис, в центре Владас Диджиокас. Нач. 1920х.

Театром «Вилколакис» был очарован и Адомас Якштас, который написал «Песнь Вилколакиса». Сутукус большое внимание уделял атмосфере мероприятий клуба, он стремился к «бурному уюту, но не слишком милому», хотел, чтобы театралы не забывали о назначении искусства, сравнивал театр с немецким Simplicissimus, стремился лавировать, не ограничиваться репертуаром кабаре, важной установкой была и достаточно смелая критика власти, высмеивание взяточничества, протекционизма и т.д. 

Пятрас Калпокас. Усадьба Владаса Диджиокаса. Шарж.
Пятрас Калпокас. Усадьба Владаса Диджиокаса. Шарж.

Суткус ориентировался на лучшие образцы театрального искусства своего времени – он упоминает немецких драматургов и писателей Франка Ведекинда, Петера Алтенберга, Томаса Теодора Гейне, Георга Давида Шульца, Оскара Штрауса, Макса Рейнхардта и других; русские кабаре «Летучая мышь», «Кривое зеркало», «Лукоморье», харьковский «Голубой глаз», одесские «Би-ба-бо» и «Зелёный попугай», русских писателей, художников, режиссёров Фёдора Сологуба, Вячеслава Иванова, Алексея Толстого, Александра Бенуа, Петра Потёмкина, Всеволода Мейерхольда и других. И действительно, театру была присуща здоровая критика, стремящаяся сохранить равновесие и не превратиться в открытую насмешку. Так, в одноактной пьесе «Весёлые новости» газетчик бросает: «Знаешь, брат, я даже Видунаса критикую. Старик, по-моему, совсем никудышный драматург». Некоторые члены «Вилколакиса» любили импровизировать без подготовки, особенно в развлекательных номерах. Импровизациями в первую очередь интересовались люди с большим культурным багажом – Ольга, Дубенецкий, Лидин и Левинсон-Бенари. Они долго жили в Петербурге, привыкли к чудачествам богемы больших городов России того времени, умели и любили разнообразить свой досуг и отдых подобными шутками. В конце 1919 г. эти люди с такими необычными для Каунаса вкусами подготовили песенную программу «Навахуна», танцевальную постановку из испанской жизни «Волшебное действо четырёх колдунов и букет цветов» (представление состоялось 25 октября) и негритянскую трагедию «Блэк энд уайт – шутки, песни, танцы, убийства». Паулюс Галауне пишет, что в «Вилколакис» танцевал на столе и пел шлягеры похожий на негра выпускник Петроградской академии художеств Иосиф Левинсон-Бенари, и замечает, что этому Левинсон-Бенари скорее всего научился в ночных клубах Санкт-Петербурга, например, таком как «Бродячая собака». Считается, что в Литву Левинсон-Бенари вернулся под влиянием своего преподавателя профессора Дубенецкого. В Каунасе Левинсон-Бенари был членом Литовского общества деятелей искусства, одним из основателей Цеха св. Луки, участвовал в работе театра «Вилколакис», сотрудничал с архитектурным бюро Владимира Дубенецкого, принимал участие в выставках, работал в жанре прикладной графики, при этом у него оставалось время участвовать и в жизни каунасской богемы. Исследователь Эвелина Букаускайте пишет, что Левинсон-Бенари принял католичество в Каунасе в 1923 г., в 1920-е гг. с перерывами жил в Берлине, в начале 1930-х гг. устроился декоратором в парижском филиале киностудии Metro-Goldwyn-Maeyr. 

Иосиф Левинсон-Бенари. Эскизы костюмов танцоров к опере Mignon (Ambroise Thomas), постановка Гостеатра Литвы 1926г. Литовский музей театра, музыки и кино (LMTMK).
Иосиф Левинсон-Бенари. Эскизы костюмов танцоров к опере Mignon (Ambroise Thomas), постановка Гостеатра Литвы 1926г. Литовский музей театра, музыки и кино (LMTMK).

            Пока что, мне удалось отыскать об Иосифе (Осипе) Бенари совсем немного, но эти сведения любопытны... Первого октября 1922 года в Берлинской эмигрантской газете «Руль», появилось первое обьявление об открытии Русской консерватории (Neues Conservatorium für Musik), с отделами музыкальным, драматическим и хореографическим. Перечислялся 

Руль, 01.10.1922, №560, с.7
Руль, 01.10.1922, №560, с.7

состав преподавателей, людей весьма известных в русской музыкальной культуре. И вот скурпулезно просматривая номер за номером экземпляры «Руля» из берлинской библиотеки (предчувствие было, клянусь...) натыкаюсь наконец на долгожданое сообщение (или открытие) от 4 декабря 1923 года:

Руль,04.12.1923, №912, с.5
Руль,04.12.1923, №912, с.5

«Кино-драматическая студия Русской консерватории. Проверочные испытания для учеников студии состоятся в конце декабря сего года. В настоящее время занятия ведутся следующим образом: сценическое искусство и техника кино — О. Рунич, система актерского воспитания, художественное чтение и грим — А. Александровский, сценическое искусство (прохлждение отрывков) — А. Гринев, пантомима — О. Бенари». 

Ну значит в путь, сказал я себе... нашлось это, найдется и что то еще!

              Художники, актёры и писатели собирались в старой части города. «Большинство долго жило в Кракове или в Петербурге, оттуда они привезли богемные привычки. Большой компанией ходили в безымянные кабачки, расположенные около старого рынка, которые говорившие по-русски балерина и художница О. Дубенецкая и архитектор В. Дубенецкий в честь похожего кабачка „Бродячая собака“ окрестили „Белкой“ и „Белой Венёрой“ – эти названия прижились в художественной среде. Популярностью пользовалось и заведение „Божеграйка“, название которому было дано по профессии хозяина – бывшего органиста». Барбора Диджиокене в своих воспоминаниях называет петербургское кабаре «Кривое зеркало» театром сатиры. Художники, актёры и писатели собирались в старой части города. Театровед Альгис Самулёнис пишет: «Вилколакис образовался как клуб людей искусства, но довольно скоро благодаря инициативе Антанаса Суткуса превратился в своеобразный театр сатиры, просуществовавший целых шесть лет». Литературовед Гедрюс Вилюнас отмечает, что по инициативе Сруоги собралось «первое публичное и сравнительно стабильное художественное сообщество независимой Литвы», просуществовавшее достаточно долго – до 1934 г. (период наиболее интенсивной деятельности продолжался до 1924 г.). Название клуба придумал Кирша. Учредителями, помимо Сруоги и Кирши, были Бичюнас, Тумас и Суткус. Суть клуба описал Сруога: «Уставшие, всю неделю пытавшиеся заработать на кусок хлеба мы собирались в субботу вечером, чтобы обсудить, что будем играть завтра, в воскресенье. Все вместе обдумывали общую схему представления <...>. О репетициях, ритмике, музыкальной композиции не было и речи. 

Владас Диджиокас. Ок. 1930г.
Владас Диджиокас. Ок. 1930г.

На следующий день все необходимое приносили экспромтом... Понятно, что иногда у нас случались и скандальные несуразности». Современный исследователь Виктория Шеина-Василяускене говорит о театре «Вилколакис», как о начале драматического текста Каунаса – о театре сатиры типа кабаре, где с 1919 г. «шли полуимпровизированные спектакли на актуальные темы политической, общественной и культурной жизни». Когда Суткус готовил к изданию книгу своих воспоминаний «Театр Вилколакис», редактор Стасис Жиргулис вычеркнул именно те места, которые симптоматически важны для более яркого выявления театрального жанра этого объединения: «Оглядываясь на творческий путь, выбранный театром „Вилколакис“, кроме прочего происходившего в то время пришлось вспомнить и успехи недолго просуществовавшего театра-кабаре. Этот театр не оставил большого яркого следа. Даже история театра, кратко упоминая о нём, не останавливается на его творческих достижениях. Определённые исторические причины привели к тому, что этот театр переродился в низкопробный театр-варьете и достаточно быстро стал ещё менее интересным эстрадным театриком. Кабаре потеряло значимость, которую начало уже было приобретать, и не успело привлечь к себе исторического внимания». Приехавшие из Петербурга Дубенецкие действительно понимали, как устроено кабаре, ведь они были не только посетителями, но и, пусть эпизодически, участниками представлений петербургских кабаре.»

             Кстати о богеме! Как гласят энциклопедии: богема (фр. bohème — букв. цыганщина) — не общепринятый, эксцентричный стиль жизни, характерный для определённой части художественной интеллигенции... неприкаянная жизнь артистов сравнивалась с жизнью цыган (кроме того, многие цыгане сами были актёрами, певцами и музыкантами). Как ни крути, а все пошло из Парижа! Французы, только закрутили, а дальше все пошло вширь... Вот то, что было создано, на эту тему в искусстве, из самого яркого:  Сцены из жизни богемы — роман Анри Мюрже; Богема — опера Джакомо Пуччини; Богема — опера Руджеро Леонкавалло; Фиалка Монмартра — оперетта Имре Кальмана; Богема — сарсуэла Амадео Вивеса; Богема — песня Шарля Азнавура.

       

       ПРОДОЛЖЕНИЕ БУДЕТЪ. ИСКРЕННЕ ВАШ ВЛАДИМИР Н.

©Edmondas Kelmickas

12. УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ОЛЕНЬКИ ШВЕДЕ РАССКАЗАННАЯ ЕЙ САМОЙ…

                                                ЧАСТЬ IV (прод. II).


             Дягилев поручил Романову создать хореографию для двух спектаклей. По мнению С. Л. Григорьева,  постановка «Трагедии Саломеи» в пятом парижском сезоне Русского балета Дягилева не получила одобрения зрителей или прессы из-за недостатков сценария и оформления, отмечая при этом, что «и музыка, и хореография были достаточно высокого качества». В пятом дягилевском сезоне ни одна из трёх новых балетных постановок не была удачна. После незначительного успеха при показе в Монте-Карло «Трагедия Саломеи» «почти тотчас была заброшена». По поводу постановки оперы «Соловей» Игоря Стравинского Григорьев писал, что из-за занятости Фокина другими постановками и отсутствия интереса к музыке композитора Дягилев доверил создание хореографии танцев Романову. Спектакль не произвёл особого впечатления на рядовую публику, поскольку «ни оформление Бенуа, выдержанное в мягких тонах, ни столь же спокойная хореография Романова не сочетались с резкостью музыкального языка». В 1914 году Дягилев назначил Романова постановщиком первого балета Прокофьева «Ала и Лоллий», но проект не был осуществлён, и никакие данные о подготовке этого спектакля в 1915 году не сохранились. После отъезда за границу в 1920 году осел в Берлине, где возглавлял Русский романтический театр (1921—1926), осуществлял постановки в театрах Буэнос-Айреса, Парижа, Милана, Рима. В 1931 году Борис Романов был балетмейстером «Балета Русской оперы в Париже». В 1938—1942 и 1945—1950 годах — главный балетмейстер Метрополитен-опера (Нью-Йорк), также работал в Чикагской опере (1956). Среди наиболее успешных постановок выделяются «Любовь-волшебница» де Фальи, «Вальс» Равеля (1929), «Шут» Прокофьева (1930) и другие. Возобновлял, обычно в своей редакции, балеты русского классического наследия и дягилевского репертуара.

               В воспоминаниях актёра и режиссёра Александра Авельевича Мгеброва (1884–1966) есть несколько строк и об Ольге Шведе, которая выступала в то время под псевдонимом Ольга Ра. 

А.А.Мгебров.
А.А.Мгебров.

Они относятся к периоду 1910–1912 гг., когда Мгебров переехал из Москвы в Санкт-Петербург и начал работать в «Старинном театре». Молодой актёр восхищается юными участницами женской труппы, он описывает каждую из них достаточно подробно.  Привожу его высказывания в подлиннике.

.А.Мгебров "Жизнь в театре" (в 2-х тт., 1929-1932). т.2, стр.37
.А.Мгебров "Жизнь в театре" (в 2-х тт., 1929-1932). т.2, стр.37

Воспоминания относятся к периоду 1910–1912 гг., когда Мгебров переехал из Москвы в Санкт-Петербург и начал работать в «Старинном театре».  Живший в Советской России Мгебров, до которого дошли слухи о том, что Ольга Шведе эмигрировала, ошибочно пишет, что она обьездила танцовщицей всю Европу. Возможно, узнав что Ольга живет в Литве, и о её поездке на стажировку в Германию, он в воспоминаниях Литву и Германию обобщил до «всей Европы». Искусствовед Рамуте Рахлевичуте, долгое время работавшая над биографией Ольги пишет: «Ольга Шведе принимала участие во втором сезоне «Старинного театра» (1911–1912), и её фамилию мы видим в списке труппы. Тот год был посвящён золотому веку испанской литературы, периоду процветания театра, когда были написаны и поставлены произведения Мигеля де Сервантеса, Лопе де Вега, Педро Кальдерона, Тирсо де Молины. Сезон выделялся тем, что ядро его труппы составляли студенты, актёры-любители и танцовщики. Большое внимание уделялось коллективным действиям и попыткам в антрактах вовлечь в действие (танец, песню) зрителей. Например, в спектакле по произведению Лопе де Вега, по воспоминаниям Мгеброва, «все остальные изображали танцующих гитан в антракте, восставших женщин, и все без исключения толпу, которая у Лопе де Вега является первым актёром на помосте». Директора «Старинного театра» барона Дризена постоянно влекла артистическая художественная богема. Он и композитор Сац любили проводить бессонные ночи в компании любителей искусства. На репертуарной афише второго сезона есть следующие женские фамилии: «Г-жи О. Н. Высоцкая, А. Ф. Гейнц, Ф. А. Глинская, М. В. Ильинская (бывшая артистка Императорских театров), Б. Г. Назарова, Л. А. Каменова, В. Н. Королёва, Д. Р. Николаева, Т. А. Онсинская, А. М. Сомова, А. А. Ставрогина и другие». (Подробнее см. https://www.kino-teatr.ru/teatr/1506/). ...Так как нам известно, что Ольга помогала <художнику-декоратору> Эмме, то, скорее всего, она могла помогать в заливке декораций к пьесе Лопе де Вега «Овечий источник» («Фуэнте Овехуна», режиссёр Евреинов, декорации Рериха). В комедии Тирсо де Молины «Благочестивая Марта, или влюблённая святоша» большое внимания уделялось музыке (композитор Сац) и хореографии (балетмейстер Пресняков), поэтому можно предполагать, что в этой постановке она участвовала и как танцовщица. «Старинный театр», опираясь на условное стилизованное символическое понимание театра и стараясь отдалиться от традиционного театра, выбирал жанры балагана, пантомимы, фарса, трагедии. Руководители театра доверяли своим актёрам, поэтому в танцах и песнях позволяли им импровизировать и таким образом чувствовать себя полноправными создателями театра. Обобщая результаты второго сезона, музыкальный критик и искусствовед Эдуард Старк вспоминает, что испанские танцы исполняла одна или две танцовщицы, но не указывает их фамилий*. «Старинный театр» серьёзно готовился к открытию третьего сезона 1914–1915 гг. Этот сезон должен был быть посвящён комедии дель арте. Участник труппы «Старинного театра» Константин Миклашевский** изучал историю итальянской народной комедии, много путешествовал по Европе, разыскивая в архивах и музеях материалы о комедии дель арте. Но началась Первая мировая война.  

*Старк Э.А. (Зигфрид) Старинный театр. Пгд. Третья Стража, 1922. **Константин Михайлович Миклашевский (1885-1943), историк театра, актер, режиссер, эрудит. Один из организаторов кабаре «Бродячая собака». В 1914 г. издал книгу «La Commedia dell’arte или Театр итальянских комедиантов  XVI, XVII и XVIII столетий». В 1925 г. эмигрировал во Францию. В 1927 г. выпустил на французском языке вторую часть исследования истории комедии дель арте.

Благодарю профессора-искусствоведа Рамуте Рахлевичуте за любезные консультации и предоставленные сведения.  

             Итак, о педагогах Ольги Ивановны Шведе сказано вполне достаточно! Я думаю, любому здравомыслящему человеку понятно, что таким не малым списком талантливых педагогов, может похвастаться далеко не каждый художник. Хочется, сказать еще кое что… Литва не была бедна талантами, в ней в то время работали великолепные мастера, но такого разнообразного дарования как у Ольги Шведе, да еще с великолепной школой за спиной, воспитанной лучшими мастерами того времени, признанными, не только в России но и в Европе, после отьезда М.Добужинского не было не у кого. Доказательством этого, служит признание… Ее боготворили! Это были конечно не чиновники от искусства, а ее коллеги, ведущие артисты, певцы, которым она оформляла постановки, щедро делилась своими идеями, ее ученики… Ей постоянно писали восхитительные письма, поздравления, открытки и знаменитые Кипрас Петраускас, и Юозас Мажейка (его семья даже в самые трудные годы, не оставляла Ольгу Ивановну), живуший во Франции сын великого Карла Фаберже Евгений Карлович (кроме всего, был весьма талантливым портретистом) и многие, многие другие… О них всех, речь пойдет в следующих публикациях.

         Кстати, отступив немного, скажу... Тот же Кипрас Петраускас, не спешил расставаться со своим сценическим именем Пиотровский, под которым его знали, и еще пользовался им в своих заграничных выступлениях в 1923 году. Иначе ведь не узнают! Правда в газете «Руль» опубликовавшей это сообщение, пишется что он основатель латвийской Гусударственной оперы, Кипрас Петровский, это конечно ошибка, журналиста...

Руль,16.09.1923, №851, с.7
Руль,16.09.1923, №851, с.7

           Через несколько лет после окончания русско-японской войны (точной даты в дневнике она не указывает), Ольге Шведе представилась возможность, совершить путешествие по России, прямиком на Дальний восток. Она пишет: «В зиму этого года меня особенно как-то тянуло куда-нибудь уехать подальше, чтоб обстановка жизни резко переменилась, переменилась природа, люди… И я мечтала об этом. Случай представился. Меня пригласила О. Е. <Ольга Евгеньевна> Кринская поехать с ней в тайгу, на Сучанский рудник, на Дальний восток.  Как не жутко мне было подумать, что я буду жить в глуши, среди диких лесов, где тигры ревут, бегают олени… но сильное желание разнообразия потянуло меня с такой силой, что я искренно обрадовалась отъезду. Некоторые завидовали мне, другие, сделав глупо-удивленное лицо, спрашивали меня: «Зачем вы туда поедете? Для чего? Охота вам и т.д.». Я искренно возмущалась подобными вопросами и…. представляла себе какие-то тропические леса, где летают громадные бабочки, цветут диковинные цветы… Я мечтала писать здесь, заработать себе новый, сильный колорит… Накупила красок, холстов, запаслась множественным материалом изрядно».   Маршрут путешествия, проходил через Москву, проезжая через которую, наша будущая художница, просто не могла не посетить Третьяковку. Зрелось и широта ее эрудиции, просто поражают, это уже вполне оформившийся, творец, созидатель… Уважаемый читатель убедится в этом сравнив работы упоминаемых ею художников с их восторженным описанием.

            «…С вокзала мы отправились в Третьяковку. С замиранием сердца я вступила в это «святое святых» для русских художников. Наконец я увижу историю русской живописи во всем ее блеске, в ее быстром совершенствовании. Поднимаюсь по лестнице. Висит портрет, исполненный сангиной, углем и гуашью. По манере узнаю Мешкова

Мешков В. Н. Мужской портрет. 1937 г.
Мешков В. Н. Мужской портрет. 1937 г.
В. Н. Мешков. Портрет Л.В. Собинова. 1917г.
В. Н. Мешков. Портрет Л.В. Собинова. 1917г.
                           Мешков В. Н. Вид на Георгиевский Монастырь. Крым.
Мешков В. Н. Вид на Георгиевский Монастырь. Крым.

Какая художественная работа! Рядом несколько вещей Бенуа Александра и Репина. Начали с самых зачатков русской живописи, со старинных портретов Левицкого, с картин Федотова и др. Затем следуют наши старшие труженики Шишкин, Айвазовский, Репин. Шишкин, как всегда, фотографичен, с поразительно строгим рисунком деревьев, родоначальник лесистых пейзажей. Наконец Айвазовский, с пресловутыми морскими пейзажами, в которых видна рука человека, набившего себе руку на особенностях моря, изучившего его с тщательностью геолога. Я не люблю его. Слишком, вещи его холодные, красивые и безжизненные. 

              Вот Куинджи свежее, его вещи все-таки с душой, с чутким пониманием тонов, пятен. Его лунные ночи, хотя и немного - по освещению неправдоподобны. Свет лунный, несколько зеленый, но впечатление дает полное и по характеру письма, скорее принадлежит к новейшему течению живописи, чем к прежнему.

Архип Иванович Куинджи. Восход солнца.
Архип Иванович Куинджи. Восход солнца.
Архип Иванович Куинджи. Дарьяльское ущелье. Лунная ночь.
Архип Иванович Куинджи. Дарьяльское ущелье. Лунная ночь.
Архип Иванович Куинджи. Закат.
Архип Иванович Куинджи. Закат.
Архип Иванович Куинджи. Лунная ночь.
Архип Иванович Куинджи. Лунная ночь.
Архип Иванович Куинджи. Радуга.
Архип Иванович Куинджи. Радуга.
Архип Иванович Куинджи. Эльбрус.
Архип Иванович Куинджи. Эльбрус.

               Левитан – вот художник, волшебник в пейзажах. Вот у кого чуткое понимание сути пейзажа, он показал, что в пейзаже не нужна фотографичность Шишкина, важно уловить прежде всего настроение пейзажа, пропустить тона, пятна, настроение сквозь призму индивидуальности и тогда пейзаж будит настроение в душе, дает всецело то настроение, которое было тогда в природе. Левитан – это Колосс – художник в пейзаже. Большое впечатление произвел на меня один осенний его пейзаж. Бирюзовое, ясное небо, осыпанные золотом березки, извивающаяся речка иссиня - лиловая… И осень чувствовалась, золотая осень… Потом еще весенний пейзаж с цветущими персиковыми деревьями… Чудные вещи, полные поэзии, тонкие, красивые… 

Исаак Левитан. Буря. Дождь.
Исаак Левитан. Буря. Дождь.
Исаак Левитан. Весна в Италии.
Исаак Левитан. Весна в Италии.
Исаак Левитан. Озеро. Русь.
Исаак Левитан. Озеро. Русь.
Исаак Левитан. На севере Италии.
Исаак Левитан. На севере Италии.
Исаак Левитан.  Над вечным покоем.
Исаак Левитан. Над вечным покоем.
Исаак Левитан. Озеро в лесу.
Исаак Левитан. Озеро в лесу.
Исаак Левитан. Пейзаж.
Исаак Левитан. Пейзаж.
Исаак Левитан. Пейзаж.
Исаак Левитан. Пейзаж.
Исаак Левитан. Пейзаж.
Исаак Левитан. Пейзаж.

                Мой любимец Васнецов. Его сказка – такая красота! Темный лес с вековыми елями и дубами, пышный папоротник на болоте, сочная голубая незабудка, белые лилии и цветущая, дикая яблонька на первом плане. В этом темном лесу скачет на большом сером волке Иван-Царевич с Царевной. Иван-царевич с глубокими темными глазами, с русыми кудрями, одетый в парчу, бархат, придерживает царевну в голубом атласном сарафане с серебром. В ней русская красота женщины. Белое как фарфор личико с нежным румянцем, темные густые брови и большие, опушенные длинными ресницами, глаза. В этой картине чувствуется сказка, русская сказка со всей ее поэтической красотой. Вещи Васнецова я люблю, он хорошо выразил в ней Русь, Русь мистическую, поэтичную, вольное русское время старины. 

Виктор Васнецов Ковер-самолет.
Виктор Васнецов Ковер-самолет.
Виктор Васнецов. Сирин и Алконост .
Виктор Васнецов. Сирин и Алконост .
Виктор Васнецов. Кащей бессмертный.
Виктор Васнецов. Кащей бессмертный.
Виктор Васнецов Ковер-самолет.
Виктор Васнецов Ковер-самолет.
Виктор Васнецов. Радость праведных о Господе. Преддверие рая.
Виктор Васнецов. Радость праведных о Господе. Преддверие рая.
Виктор Васнецов. Гамаюн птица Вещая.
Виктор Васнецов. Гамаюн птица Вещая.
Виктор Васнецов. Всадники Апокалипсиса.
Виктор Васнецов. Всадники Апокалипсиса.

                Сильное впечатление произвели на меня вещи Ге. В его вещах чувствуется неумолимая сила, несокрушимая сила гения, рвущаяся как вулкан, который, прорывая все преграды, разливает горячую, золотую лаву. Ге – гений безусловно. Он высок, горд в своих стремлениях, он для искусства, для чистых своих проявлений гения ничем не поступится, он - орел. Его вещи Иуда, Пилат… замечательные по силе и настроению

Николай Николаевич Ге. Из Святого писания...
Николай Николаевич Ге. Из Святого писания...
Николай Николаевич Ге. Из Святого писания...
Николай Николаевич Ге. Из Святого писания...
Николай Николаевич Ге. Из Святого писания...
Николай Николаевич Ге. Из Святого писания...
Николай Николаевич Ге. Голгофа.
Николай Николаевич Ге. Голгофа.
Николай Николаевич Ге. Христос и Пилат.
Николай Николаевич Ге. Христос и Пилат.
Николай Николаевич Ге. Христос и Пилат (Фрагмент).
Николай Николаевич Ге. Христос и Пилат (Фрагмент).
Николай Николаевич Ге. Голгофа.
Николай Николаевич Ге. Голгофа.
Николай Николаевич Ге. Вестники Воскресения.
Николай Николаевич Ге. Вестники Воскресения.
Николай Николаевич Ге. Возвращение с погребения.
Николай Николаевич Ге. Возвращение с погребения.
Николай Николаевич Ге. Сорренто.
Николай Николаевич Ге. Сорренто.

             «Дама в синем» Сомова мне очень понравилась, я не ожидала, что Сомов художник чувственности, может дать такую поэзию. Около лаврового куста стоит девушка в синем, старинного покроя платье. Вдали видна пара, он играет на флейте, она слушает. А девушка стоит у куста, в ее синих глазах видна такая тоска, такое мучение, что сердце сжимается глядя на это миниатюрное личико с мелкими изящными чертами лица. По-видимому она ревнует, мучается… Прелестная вещь, в ней много чутья…

Константин Сомов. Дама в голубом. Портрет Е.М. Мартыновой.
Константин Сомов. Дама в голубом. Портрет Е.М. Мартыновой.

(По выражению Игоря Грабаря эта картина — «Джоконда современности». Как и на полотнах Борисова-Мусатова, у Сомова не только восхищение красотой, но и тоска по уходящему очарованию помещичьей России. — прим. автора публ.)

               Вообще Третьяковка имеет громадное значение в том, что она собрала вещи, важные в историческом значении. Она есть ничто иное, как русская живопись с младенческого возраста до широкого развития. Вещи, взяты в нее лучшие, большинство шедевры. Наш же петербургский музей Александра III слабее ее во всех отношениях. В нем масса вещей, но одного направления, в нем царит сухой академизм. Из Третьяковки мы поехали на Тверскую, самую главную улицу, которая в Петербурге у нас считалась бы второстепенная. Народ ходит не только по тротуарам, но и прямо по мостовой, толкается, езда небольшая… Наш Невский красавец перед ней. 

Есть очень уютные уголки, масса палисадников, все в зелени, молодой весенней. 


Яйцо "Московский кремль". Фирма Фаберже.
Яйцо "Московский кремль". Фирма Фаберже.

               Что самое красивое – так это Кремль. Сказочный, царственный. От него так и пахнуло русской стариной. Церкви старинные, в блеклых тонах, интересные в архитектурном отношении. Он напоминал мне город из какой-нибудь сказки вроде сказки о Золотом петушке. Так и кажется, что выйдет оттуда какой-нибудь царь Берендей с царицей Милитрисой…Особенно одна церковь так красива по тонам и рисунку, церковь Василия Блаженного. А в общем, Москва, по сравнению с Петербургом, большая деревня, неблагоустроенная, немного дикая. Рядом с древней постройкой вырос дом в 6 этажей style moderne, сумбурность чувствуется в нем. Стилен только Кремль – сердце Москвы.» Вот, такая она! Наша Оленька Шведе — столько поэзии...

Ольга Ивановна Шведе-Дубенецкене-Калпокене. Ок. 1915 г.
Ольга Ивановна Шведе-Дубенецкене-Калпокене. Ок. 1915 г.

ПРОДОЛЖЕНИЕ БУДЕТЪ.   ИСКРЕННЕ ВАШ ВЛАДИМИР Н.

©Edmondas Kelmickas